Чтение онлайн

Но я еще была здесь.

Сейчас, когда с наших плеч упала война, мне казалось, что во мне столько мощи, что я могу перевернуть мир. Ощущал ли это Люк? Осознавал ли он, что для Дармоншира в нем слишком много энергии?

Я направилась в наши покои. По пути зачем-то заглянула в будущую детскую: там поклеили светлые обои с лошадками, от которых я умилялась, поставили пеленальный столик, пару шкафчиков и резную колыбель, в которой леди Лотта качала еще Люка. Но была она такой широкой, что в ней и трое бы поместились как вдоль, так и поперек. Я каждый раз, когда смотрела на нее, представляла, как лежал в ней маленький Люк, посасывая палец или игрушку, и умилялась.

Леди Шарлотта показывала мне его младенческие фотографии, и мне каждый раз хотелось и умиляться, и рыдать от смеха, потому что я не понимала, как из этого пухлощекого кудрявого черноволосого малыша с вечной игрушкой во рту вырос мой невозможный муж.

Я выпила молока, что приготовила мне Мария. Я снова вышла на балкон, чтобы подышать южной теплой ночью, запахом моря, зелени и озона, посмотреть на далекую грозу, что к утру придет к нам: темные тучи подсвечивались и зарницами, и луной. Я стояла и смотрела, и словно плыла в темноте, пока не поняла, что думаю о том, как пожалеет Люк, если все же откажется от короны. Нет, если он все же решится, он тоже будет жалеть. Но куда меньше, чем если не получит ее. В какой-то момент он переделает все в Дармоншире и ему станет тесно. И он начнет сходить с ума от благочинного течения жизни.

Я понимала это так отчетливо, будто уже видела своими глазами. Просто потому, что я была такой же. Мы с ним были очень похожи, потому, видимо, и притянуло нас. Но если у меня впереди были дети и длительный период забот и неустойчивости («с детьми ты хочешь заскучать, но не можешь», — как-то поделилась со мной Василина), то у него — крошечный Дармоншир, с которым он очень быстро наиграется во все, что ему герцогство позволит.

Могла ли я вмешаться — ради него самого? Я знала совершенно, абсолютно точно — скажи я: «Люк, ты должен принять корону», — и он пойдет на коронацию.

— Но я не хочу нести за это ответственность, — прошептала я вслух.

Он сам должен принять это решение. Как мужчина, как потомок Инлия, как будущий король. Сейчас, решая свою судьбу, он решал и мою, и это и тревожило, и наполняло смирением.

Я все же легла спать. И мне приснилась наша летняя резиденция в Лазоревом.

Мы с мамой, молодой, красивой, улыбчивой, одетой в любимое ею цветастое платье и шляпу, гуляли по дорожкам имения. Ярко светило солнце, где-то на берегу метрах в сотне метров от нас играли сестры — такие, какие они были детьми. Ангелине было лет двенадцать, Васе — девять. Они плавали — брызгались в море, а мелкую, годовалую Полю держал на руках отец.

В отражении темных очков матери я видела себя — коротко стриженую, взрослую, — и живот мой был при мне, и брачный браслет. И я помнила, что она умерла. Но не стала ей про это говорить. Память не так часто подбрасывала мне возможность снова увидеть ее.

Шумело море. И я остановилась, потянула маму за руку и крепко-крепко обняла ее. Оказывается, я помнила даже запах — свежий, теплый, будто чуть хлебно-цветочный.

— Знай, что я счастлива, мама, — прошептала я. — У нас у всех… почти у всех все хорошо. Только Алине тяжело, поэтому ты… приходи к ней тоже, пожалуйста. Удивительно, что после всего, что с нами произошло, я могу быть так счастлива. И мне так жаль, что ты не можешь увидеть нас всех. А я не могу поговорить с тобой.

Я заплакала, и мама погладила меня по спине.

— Дерево, которое сломано, но полно жизни, вновь идет в рост, — сказала она тепло. Развернула меня — и мы стояли на обрыве над имением, над синим-синим морем, в тени сосен. И я увидела, узнала сосну из далекого детства — мощная, когда-то сломанная ударом молнии на уровне человеческого роста, она отрастила себе еще один изогнутый ствол из нижней ветви, и сейчас он упирался в небо, сопротивляясь ветрам и прикрывая тенью юную сосновую поросль. — Каждая из вас, мои девочки, это наполовину — я. А, значит, я живу и счастлива вместе с вами. Вместе с тобой, моя любимая девочка, — и она погладила меня по плечу. — У тебя еще так много впереди. Помнишь ли ты наш девиз, Марина?

Я уже была не на обрыве — в детской дворца Рудлогов, и обнимала присевшую передо мной маму детскими руками.

— Пламя, ввысь! — прошептала я и улыбнулась. И она нежно коснулась моего лба пальцем, как делала всегда, когда я отвечала правильно.

— Всегда ввысь, Марина. Помни об этом. Всем нам суждено лететь ввысь и быть достойными этой высоты.

Она поцеловала меня в нос — и я обняла ее крепко-крепко. И когда проснулась в своей постели с мокрыми щеками, в ушах еще звучал ее голос.

— Всегда ввысь, Марина. Будь достойна высоты.

Я полежала еще, посмотрела на часы — было всего два часа ночи. Накинула домашнее платье, туфли и вышла из покоев.

За дверями дежурили гвардейцы. И они безмолвно пошли за мной.

Я прошла к телепорту, где сегодня дежурил Тиверс — и он исполнил мою просьбу без вопросов. И через несколько мгновений я вышла в телепорт-зале дворца Рудлог.

Маг, который одобрял впускающий сигнал, и лакеи, которые дежурили у телепорта и клевали носом, при моем появлении встрепенулись и поклонились. Но смотрели на меня так, будто сомневались в моем рассудке. В Рудлоге было уже четыре часа утра.

— Доложить о вас ее величеству, ваша светлость? — почтительно спросил один из лакеев.

— Нет, не нужно ее будить, — покачала головой я. — Я вернусь через пару часов.

Я вышла прямо из телепорт-зала в парк и направилась к семейному кладбищу. И там я очень долго сидела на скамейке перед маминой могилой, вспоминая все, что было до переворота, и думая о Люке и как он там, и о том, что будет, когда родятся дети, и о сестрах, и о войне и том, что она изменила в нас. Так долго, что задремала снова — и увидела во сне наяву, как над маминой могилой вырастает обезглавленная сосна. А от нее в рост идут шесть мощных стволов, которые упираются в небо и будто удерживают его. А от них идут свои стволы — четыре, два, три… я сбилась со счета.

Я подняла глаза выше — и вершины далеких старых курганов первых Рудлогов засияли нутряным пламенем. Подняла еще выше — и там воздушные потоки кланялись змею в короне, а мы с Люком предавались любви на хрустальном столе в усыпальнице Инлия. Летела к поверхности Туры Алина с вывороченными крыльями, Василина передавала огненный меч взрослому, очень красивому и серьезному Василю, Ангелина, непривычно расслабленная, гладила большой живот, а Нории принимал на руки их ребенка. Поля в мундире и эполетах, в берманском мужском гъелхте шла чеканным шагом вдоль строя, и берманы кланялись ей с величайшим почтением, а Каро, взрослая, белокурая, изумительная Каро вырывала из уха наследника йеллоувиньского престола серьгу.

Я стала заваливаться набок, и меня мягко поддержал один из гвардейцев, которые все это время стояли позади в нескольких шагах от меня.

— Спасибо, Максим, — сипло сказала я. Перед моими глазами все еще стояли картины прошлого и грядущего, и если раньше приступы провидения падали на меня — на каждую из нас только в периоды сильнейшего перенапряжения, то сейчас я осознавала, что моя беременность словно сделала для меня грань между нынешним и грядущим тоньше.

Я закрыла глаза.

«Нормально ли желать своему мужу проиграть?»