Чтение онлайн

«Она это специально».

Айнур закрыла глаза. Естественно, не помогло. Она продолжала видеть перед собой увечных плюшевых страдальцев.

«У тебя дар, моя милая, а ты воспринимаешь его как проклятие», – сказал далекий Гройс.

– У меня дар, – прошептала Айнур.

Это прозвучало неубедительно.

Она всю жизнь ненавидела свою особенность. Чтобы избавиться от нее, согласилась бы на что угодно.

Но сейчас, в эту минуту, когда она сидит связанная в подвале, у нее больше ничего нет, кроме этих уродцев.

«И еще примерно тысячи насекомых», – добавила она и усмехнулась.

Бурова, как многие нечистоплотные люди, понятия не имела, что именно притащила с помойки. Даже если ящик с игрушками пробыл там недолго, вероятно, зайцы и медведи уже населены живностью. Однажды женщина, у которой работала Айнур, с радостным видом предъявила помощнице старую книгу в истрепанной обложке. «На мусорном баке лежала! Кто-то же выкидывает такое сокровище!» Айнур выхватила у нее книгу, едва заметив шевеление между страницами, выскочила на балкон и швырнула в окно. Был скандал. Который закончился, когда они вместе с хозяйкой спустились вниз и Айнур предъявила побледневшей женщине крошечных светло-желтых жучков. «Это личинка клопа. Вы когда-нибудь пытались избавиться от клопов?»

Вот почему никто не должен выносить книги на помойку. Хочешь отдать случайным людям – выложи в подъезде на батарею.

«Забудь про клопов. Если выпадет шанс, скажешь о них Пономареву».

Намного интереснее, чем клопы, был запах кофе, который она учуяла через открытую дверь.

По расчетам Айнур, сейчас было не меньше девяти вечера. Бурова варит себе на ночь глядя крепкий кофе.

Это факт номер один.

Факт номер два: носки, которые Бурова поменяла на компрессионные чулки. По рисунку на чулках Айнур могла даже марку назвать.

Она полная, одышливая. У нее отекают ноги. Ее оставили здесь на ночь, чтобы стеречь Айнур. Мало ли что произойдет… Хотя, судя по игрушкам, Бурова вызвалась сама. Добавим к этому оплеуху, которую Бурова влепила ей со всей силы.

Такое не сымитировать. Это было сделано от души.

«Я ее чем-то взбесила. Она осталась в доме, пьет кофе, надела специальные чулки… Что это может означать? Бурова готовится к бессонной ночи.

Она вернется».

– Надеюсь, у вас всё будет в порядке, – скучным голосом сказал Пономарев. – Да, Марина Яковлевна?

Конечно, обмануть его не удалось. Сашечка – очень умный, даже слишком умный. Умник – так правильно. Никто не любит умников. Хотя она вот не умник, а ее тоже никто не любит. Кроме Католика, конечно. Но Католик умел видеть в людях то, что взглядам других было недоступно. Взять хоть старикашку. Жидконогую козявочку-букашечку. Гнида гнидой! Раздавить – и не думать. Мир без него только чище станет. А Католик что-то в нем углядел. Стал доказывать, что Гройс принесет им большую пользу.

Ну, ему виднее.

Пономарев отправился обратно, он был нужен шефу. А Марина умоляюще сказала: «Слушай, два часа тащиться до дома… Можно, я у тебя переночую? Заодно за девкой пригляжу».

Он и согласился.

Занятно, что Марина никогда не пробовала на нем гипноз. Ни на нем, ни на шефе. А почему, собственно?

Она решила, что о причинах подумает как-нибудь потом. Сейчас у нее имелось развлечение получше.

Марина Бурова не ценила в себе почти ничего. Кроме одного качества, которое было дано ей кем-то сверху. Она была носителем уникального таланта, это и шеф ей говорил, и сама она понимала. Талант этот был – ее голос. Слово «гипноз» ей не нравилось: оно и звучало глупо, и давно утратило настоящий смысл.

Кто-то прекрасно поет, кто-то читает вслух книги так, что каждое слово отпечатывается в памяти. А она голосом передает свою волю. Вкладывает прямо в голову собеседника, словно посылочку, только эта посылочка уже приоткрыта, и захлопнуть крышку нельзя.

Действие ее приказов было очень сильным, но краткосрочным. Они с Католиком проводили эксперименты, и выяснилось, что Марина может эффективно работать около двадцати минут. Если взбодрит себя кофе – двадцать две. Любая выпивка снижает воздействие голоса.

Она не научилась ни создавать иллюзии, ни заставить жертву поверить в события, которых не было. Они пытались, самыми разными способами. От мелких убеждений вроде: «Ты сидел на этом стуле» до крупных внушений: «Ты позавчера вернулся из Египта, где утопил женщину». Ничего не работало. Она подчиняла на время чужую волю – и только.

Эксперименты всё равно не прошли даром. Марина неожиданно для себя освоила «продление» воздействия. «Маршируй вдоль стены», – приказывала она и выходила из комнаты. Куколка продолжала маршировать от одной до пяти минут – в зависимости от устойчивости к голосу. Простую команду, например «Оставайся на месте», люди выполняли охотнее.

Куколками она называла свои жертвы, потому что они вызывали в ней умиление. Человеческое в них гасилось, оставалась оболочка. Глаза теряли выражение. Ротики обвисали. И движения у всех становились одинаковыми: вялыми, расслабленными, как у пьяных.

Шеф всё хотел попробовать ее силы на группе. Но не подворачивалось подходящего случая. Однажды ей удалось подчинить четверых, но то были люди служивые, у которых и так в башке прописано, что нужно слушаться приказов, и к тому же всем было скомандовано одно и то же.

Так вот, голос. Голос был сокровищем. Не просто ее персональным, а общечеловеческим. Как «Мона Лиза», например. И оттого что Марину не выставляли в Лувре, ничего не менялось. Этот огромный дар не мог выпасть Марине просто так, ее выбрали за что-то, но она пока не знала причину, хотя кое-какие догадки у нее имелись.

Тот, кто не подчинялся голосу, оскорблял не саму Марину. Он плевал в ее дар.

Эта девка дважды не послушалась. Допустим, первый раз ей помогла случайность. Но на второй она каким-то образом справилась сама. Случилось всё на глазах Пономарева, что было особенно противно. Как только он увидится с шефом, выложит ему всё в подробностях. И как Марина пыхтела, пытаясь подчинить себе девку, и как та поливала ее бранью, и как унять ее смог только Пономарев.

Можно исправить положение, если все-таки ее подчинить. Разобраться, почему она выскальзывала. Шеф каждый раз повторяет, что если из ошибки был извлечен урок, значит, это был урок, а не ошибка. Марину раньше забавляла эта фраза. Казалась чепухой. Теперь она наконец поняла, что имел в виду шеф.

В подвале валяется ошибка. От Марины зависит превратить ее в урок.

Во время тренировок ей не удавалось добиться от куколок, чтобы они причиняли себе физическую боль. Максимум – щипок. Легкая пощечина. Всерьез навредить себе куколки не могли. Они только изображали попытку.