Чтение онлайн

В горле встает ком от того, как мое имя прозвучало из его уст — так густо, что становится больно, но я сглатываю и осторожно решаюсь:

— Все, что у меня есть.

Он склоняет голову, это короткий непроизвольный наклон, который я не могу истолковать, но от которого пульс пускается вскачь. Его решимость разрушить проклятие раскололась вместе с мраморными фигурками? Или мой ответ просто подтвердил интриги стюарда? Что он сейчас делает? Примеряет на меня корону или петлю?

Он берет ткань из миски на табурете рядом и прикладывает к моему горящему виску. Прохладно. Влажно. Пахнет медом. Должно быть, он сам обрабатывал медом рану, пока я была без сознания?

— Я задолжал тебе королевское извинение, — говорит он, и его голос тоже становится поистине королевским — не жестоким, а тем, обладатель которого обучен манерам и не всегда о них забывает. — За крики. За грубость. За мой скверный нрав. За… все это.

Мгновение я просто наблюдаю за человеком, который обычно является лишь в виде шторма, а теперь сидит предо мной тихой водой. Ни злобы, ни колких слов.

Только тишина и отблеск сожаления в глазах. Странно видеть его таким… еще страннее то, что он выглядит моложе. Руины заснули, и впервые я вижу человека, скрытого под ними.

Как мне вести себя с ним? С этой версией, которую я никогда раньше не видела?

— Вы перевернули шахматную доску, — осторожно замечаю я, ведь юмор дешевле, чем праведный гнев. — Пешки вам этого никогда не простят.

Тень улыбки на секунду проскальзывает на его лице.

— Я выдерживал и более суровое осуждение от людей в куда более высоких чинах.

— Люди в высоких чинах все равно не знают веса короны, — тихо говорю я. — Легко судить, когда не ты несешь это бремя.

Былая тень возвращается на его лицо, но теперь она почему-то не старит его так, как раньше.

— Я принес своему народу только разорение. С каждым днем королевство под моей рукой гниет все сильнее, — он опускает голову, словно подставляя ее палачу. — Груз этой неудачи был… невыносим сегодня. Это не оправдание, лишь объяснение, взывающее к твоему прощению.

Мне следовало бы ненавидеть его за страдания, которые он причиняет, но в том, как он просит прощения, есть что-то обезоруживающее — так говорит человек, не привыкший к этому слову, но вкладывающий смысл в каждую букву.

Он снова проводит тканью, теперь медленнее, почти благоговейно. Влажный край холодит висок, спускается к впадинке под скулой; он старается не нажимать слишком сильно. Следом идет его большой палец, едва касаясь кожи, смахивает случайную каплю, и на один обезоруживающий миг я забываю, кто из нас должен исцелять другого.

Когда его глаза находят мои, он прочищает горло.

— Я заглажу свою вину, — он бросает тряпку в миску и снова переводит взгляд на меня. — Скажите как, мисс Элара.

«Скажите как».

От этих слов внутри все трепещет. Извинение от самого короля — уже сокровище, но это кажется чем-то гораздо большим, возможностью.

Редким, хрупким шансом.

Библиотека. Я могла бы попросить доступ к анналам королев, найти зацепку, ключ к его мотивам.

Нет. Он спросит о причинах. Может стать подозрительным. К тому же, Вейл уже обещал меня провести.

Мой взгляд скользит к шторам, к этим тяжелым драпировкам, которые душат покои тенью. Я могла бы попросить его открыть их, впустить свет в помещение, в его настроение, в саму его душу. Слишком просто, слишком… все равно это связано с этими чертовыми покоями.

Нужно что-то более глубокое. Что-то, что снова сблизит нас. Что-то, что рождает интимность. Что-то вроде…

Я смотрю на сыпь на его горле — стало лучше, но она все никак не проходит.

Вот оно.

— Да, вы загладите свою вину. — Раз он предложил, я не из тех женщин, что упускают случай. — Соленая вода. Вы согласитесь на долгое купание, пока я буду обрабатывать вашу кожу. Это поможет лучше, чем вся полынь и гамамелис в королевстве.

Он слегка наклоняет голову, в его глазах на долю секунды мелькает удивление.

— Кухни сейчас…

— Не справляются, да. Соли не хватает, — перебиваю я. — Везде, кроме моря.

— Море далеко. Ночью оно опасно, а днем — мучительно яркое.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

— Похоже, желание короля загладить вину заканчивается там, где заканчивается его комфорт.

Он издает неопределенный смешок.

Затем он откидывается назад так, что полы рубашки расходятся, и свет свечи мягко ложится на сухие мышцы живота. Когда-то он был силен, его кожа знала ароматные масла, а мышцы были отточены лучшими мастерами меча. Наверное, с длинными, чуть вьющимися волосами, обрамляющими эти синие глаза…

Когда-то он был величественен.

И даже красив.

— Есть источник, — наконец говорит он. — На дальнем краю поместья. Много лет назад он пробился в старую соляную шахту. Теперь это вход в пещеру, где воздух настолько влажный, что гаснут фонари. Туда никто не ходит. Запах… убеждает людей, что им не стоит его исследовать. — Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Раз уж я должен загладить вину, пусть это будет там.

— Значит, купание, — подтверждаю я, чувствуя, как внутри поднимается маленькая победа. — Мы пойдем ночью, когда будет достаточно лунного света и ни облачка, чтобы мы не поскользнулись на камнях и не проломили себе черепа.

Он внимательно смотрит на меня, затем кивает.

— В следующую ясную лунную ночь.

Глава шестнадцатая

Элара

?

— Не надейся на слишком многое. — Вейл идет так, как ходят люди, привыкшие оставаться незамеченными: руки за спиной, шаг неторопливый, ровно та скорость, что выражает полнейшее безразличие. — Писец все еще может отказать нам и доложить королю, и тогда у нас будут проблемы.

— Проблемы, — повторяю я, потому что повторение глупых слов иногда делает их менее пугающими. — Вроде той истерики, которую король закатил несколько дней назад из-за того, что ты там наговорил, чтобы вызвать его ярость? О чем вообще вы спорили?

— Оскорбления — это валюта, которую он тратит на меня не скупясь. — Вейл сворачивает в узкий коридор. — Я упомянул о близлежащем амбаре, где убили стражников и разграбили зерно. Ему не понравилось это слушать. А еще ему не нравится проигрывать мне в шахматы. — Вздох. — Одно наложилось на другое, и он оскорбился.

— И это все, что ты сказал?

— Это все, что он услышал, и больше он слушать не стал, когда перевернул стол.

Дверь библиотеки ждет нас за следующим поворотом. Вейл стучит один раз — не столько просьба войти, сколько простая вежливость. Затем он толкает дверь.

Нас встречает запах бумаги.

И крови. Ее много.

Писец поник над своим пюпитром, прижавшись щекой к полям книги, челюсть его безвольно свисает над залитой красным бумагой. Его перо прочертило последнюю тонкую реку и застыло на полуслове. Тряпица в закоченевшей руке заскорузла9 от красных нитей, а в тазу под столом виден засохший багровый всплеск — там, где последний кашель пытался вымыть жизнь из легких, но потерпел неудачу.

— Святые угодники, — шепчу я, подходя к старику и прикладывая два пальца к его горлу, туда, где должен быть пульс, будь он жив. Но он мертв. — Гниль окончательно сожрала его легкие.