Чтение онлайн

— Правление Гнили. — Челюсть короля сжимается на этих словах со скрежетом, и то немногое тепло, что мы собрали, улетучивается вместе с ними. — Я прекрасно знаю, что говорят на улицах.

— Улицы не созданы для добрых слов, а переулки и подавно, — я поворачиваю нас к воде. Быть может, это отвлечет его лучше, чем воспоминания. — Смотрите. Тот самый фонтан, который я нашла вчера.

Издалека статуя в центре могла бы сойти за человека. Вблизи различия становятся очевидными. Плащ, наброшенный на плечи, состоит в основном из жил. Левая рука поднята ладонью вверх, предлагая сердце, которое вовсе не сердце — слишком гладкое, слишком идеальное, символ, облаченный в вены. Правая рука спрятана глубоко в складках. Можно назвать это лицо прекрасным, если ты поэтичен. Можно назвать его черепом, если ты пьян и честен.

Каким-то образом это и то, и другое.

— Что это?

— Смерть. — Он почти выплевывает это слово, глядя на статую как на родственника, которого едва терпит. — Напоминание о том, что мы задолжали этому бесчувственному чудовищу. Его воздвиг мой отец.

Последнее слово пропитано таким презрением, что от него могли бы остаться лужи на земле.

— Вы его не любили.

— Корона потребовала, чтобы я перерезал ему глотку. — Его руки цепляются в одеяло, костяшки побелели. — Ты знала? Тебе кто-нибудь рассказывал, как передается корона?

Я качаю головой.

— Мисс Хэмпшир не одобрила бы таких разговоров.

— Вот так это и происходит. Отец коронует сына, а сын приканчивает отца. В этом вся милость, — его голос становится резким, — но мне не нужна была милость.

Тишина почтительно отступает, когда я спрашиваю:

— А чего вы хотели?

— Вонзить клинок ему в глаз, — отчеканивает он. — А затем в другой. Он визжал как животное, и мне это нравилось. Я вскрыл ему шею, я вонзил нож в пах. Я вспорол ему брюхо, которое он набивал, пока читал мне нотации о добре — удар, удар, удар — пока даже Короне не стало скучно, и она не сочла дело сделанным. Многие годы я ждал возможности убить его. — Он плотно сжал рот.

Мой язык превращается в кусок железа, он не шевелится. Каждая умная фраза, которую я заготовила, умирает на губах, как муха в молоке. Я подбирала в переулках людей, разделанных подобным образом, но есть разница между тем, чтобы собирать куски, и тем, чтобы слушать, как рука, сотворившая это, говорит, что ей нравился звук.

Я сглатываю пыль, цепляясь за эту обнаженную правду между нами — за якорь, который мог бы стать путем к его уязвимости.

— Вы были…

— Довольно. — Слово прошивает холодный воздух ледяным осколком. — Назад.

— Мы могли бы…

— Назад! — К нему возвращается прежняя, холодная жестокость. — Ты меня слышишь?! Отвези меня назад! Немедленно!

Это не рев. Для рева нужно дыхание.

Это удар хлыста.

Он заставляет меня действовать, мои шаги неверны, словно я иду босиком по осколкам своего жалкого поражения. В ближайшее время из него ничего не вытянешь. Все заперто на замок из дурного нрава и упорства, и у меня нет проклятого ключа к этим дверям.

Но, может быть, ключи мне и не нужны.

Только не тогда, когда у меня есть отмычка.

Если я не могу выманить зацепки из уст короля, я украду их из чернил и пергамента. Ложь. Отвлекающие маневры. Что-то должно помочь мне пробраться в библиотеку или к каким-нибудь второстепенным записям, даже если придется симулировать интерес к истории королевского несварения.

Кресло визжит, и изгородь за спиной откликается коротким, отчетливым шорохом. Я не оборачиваюсь. Если это слуги, мне лучше оказаться поближе к архивам прежде, чем мисс Хэмпшир пронюхает об этом инциденте и выставит меня вон, невзирая на желания короля. А если это Вейл?

Пфф… Он наверняка посмеивается в темноте, пересчитывая мои ошибки как четки.

Глава тринадцатая

Элара

?

— Только для членов королевской семьи и стюардов! — Бам! Писец захлопывает книгу, выдыхая мне в лицо облако пыли.

— Мне нужны только анналы покойной королевы, — я подхожу ближе к его изъеденному червями пюпитру, потому что трусость — это болезнь, а я родилась со стойким иммунитетом к этой заразе. — Дневниковые записи, касающиеся короля. Заметки о здоровье.

— Что тебе нужно, так это дверь за спиной, — старый лысый писец поднимает взгляд ровно настолько, чтобы откашляться в тряпицу, окрашивая ее в цвет переспевшей вишни. На его манжетах виднеются пятнышки там, где кровь и гной промахнулись мимо тряпки. — Горничные смотрят описи белья, а не королевские хроники.

— Я не горничная, — отрезаю я. — Я личная сиделка короля. Чем больше я понимаю о его детстве, тем лучше смогу служить Его Величеству.

Он макает перо в чернильницу, и дрожь, сотрясающая его руку, заставляет чернила ложиться на страницу неровными пятнами. Мокрый хрип прерывает его работу. Он наклоняется в сторону и, не стесняясь, сплевывает в щербатый таз, по фарфору тянутся красные нити.

— Родословная, — он стучит костлявым пальцем по обложке ближайшего тома. Сустав щелкает. — Стюарды. — Его взгляд поднимается на меня: один глаз карий, другой — сморщенная сухая слива, гниющая в глазнице. — Уходи.

Я разворачиваюсь на каблуках так резко, что половицы жалобно стонут, и вылетаю в коридор. Ярость обжигает язык, как щелочь. Мало того что король захлопнулся прямо в саду, едва начав говорить, так теперь еще и книги не открываются! Как мне поддеть петли этого проклятия, когда каждый в этом месте только и делает, что учит двери оставаться закрытыми?

Это невозможно!

— Уф-ф!

Библиотека действительно под запретом. Вейл говорит только то, что хочет. А за последние дни он не проронил ни слова. Как еще я могу…

В животе что-то екает.

Легкое головокружение. Чувство парения.

Я замираю как вкопанная прямо там, где справа открывается тенистая ниша. Мой взгляд невольно поднимается и замирает на двойных дверях пустующих королевских покоев.

Это чувство в животе усиливается.

«Это случилось еще до Офелии», — сказал Вейл. Но если это правда, почему короля это так волнует? Это не имеет смысла. И если ни Вейл, ни библиотека не хотят открывать свои тайны, что ж… возможно, заговорят сами покои!

Я кладу ладонь на защелку и слегка дергаю ее. Сегодня двери закрыты, но, в отличие от оранжереи, они не заперты. Прислушиваюсь, не слышно ли дыхания по ту сторону. Тишина. Я толкаю.

Ручка поддается, и дверь распахивается со вздохом, будто она сдерживала дыхание долгие годы. Внутри все то же прибранное одиночество: занавешенное зеркало, укрытая кровать.

Оглядываюсь через плечо.

Никого.

Я проскальзываю внутрь. Закрываю дверь. Здесь должно что-то быть. Письмо. Запись в дневнике. Давно забытая тайна. Что угодно, что объяснит, почему король избегает этой комнаты, и как это связано с его отказом исполнять долг — кормить Корону.