Чтение онлайн

Затем - подошва. Я выбрал самый плотный кусок чепрака. Профессиональный азарт заставил меня пойти на усложнение: я решил сделать «скрытый шов». Острым, как бритва, ножом я сделал тончайший надрез по краю подошвы и аккуратно отогнул узкую полоску кожи, обнажая канавку. Прошивка ранта - это медитация. Две иглы, вощеная нить и каждое движение выверено до миллиметра. Когда подошва была пришита, я нанес тонкий слой клея и прижал отогнутую полоску кожи обратно. Теперь шов был спрятан внутри. Сапоги могли стереться до дыр, но нитки никогда не коснутся камней дороги.

Финишная отделка превратила заготовки в произведение искусства. Смесь дегтя, воска и животного жира наполнила мастерскую густым, «правильным» ароматом. Я полировал кожу мягким сукном, пока она не приобрела глубокий, благородный блеск.

Стук в дверь раздался именно тогда, когда я поставил готовую пару на чистый лоскут ткани.

На пороге стояла Элиза - жена мельника. Статная женщина среднего роста с волевым лицом, которого я прежде даже не замечал. Рядом с ней, вцепившись в её юбку, переминалась с ноги на ногу маленькая Лина.

– Добрый вечер, мастер Теодор, - голос Элизы был сух.
– Надеюсь, вы закончили? Муж вчера весь вечер ворчал, что вы затянули с обычными латками.

Я молча прошел к верстаку и взял новые сапожки. Они выглядели вызывающе безупречно на фоне серой пыли мастерской.

– Элиза, - я остановился перед ней, не опуская взгляда.
– Нам нужно поговорить честно. Когда я взялся за ремонт старых сапог, моя рука дрогнула. Я… я безнадежно испортил их. Порвал так, что латка бы не помогла.

Лицо женщины начало стремительно меняться, брови поползли вверх, предвещая бурю.

– Вы… что?
– выдохнула она.
–

– Поэтому, - я перебил её, плавно вынося вперед новую пару, - я сшил Лине новые. Взамен испорченных.

Элиза осеклась. Гнев, уже готовый сорваться с её губ, застыл. Она недоверчиво перевела взгляд на сапожки. Солнечный свет из окна поймал блик на полированном носке и идеально ровной строчке седельного шва.

– Это… - она осторожно, словно боясь обжечься, коснулась кожи пальцами.
– Откуда у тебя такая кожа, Тео? Это же… это не из наших краев.

– Лучшее, что можно найти в Ривенхолле, - спокойно ответил я.
– Лина, иди сюда. Примерь.

Малышка, завороженная блеском, послушно подставила ногу. Сапог скользнул по стопе с тихим, приятным звуком. Я затянул ремешки. Лина сделала шаг, другой, а потом подпрыгнула.

– Мама! Они не жмут! И они… они сами ходят! — её глаза светились неописуемым восторгом, и это было лучше всяких комплиментов

Я видел, как меняется лицо Элизы. Она была женой мельника и знала цену вещам. Она видела скрытый шов, видела идеальный спуск края, чувствовала плотность подошвы. Это была работа не сельского пьяницы, а мастера, которому место в столичном квартале гильдий. (Да, я тоже знаю себе цену)

– Сколько?
– коротко спросила она, не отрывая взгляда от дочери.

– Элиза, я испортил ваши сапожки. За работу я не возьму ни медяка - это мой долг. Но материал… такая кожа стоит дорого. Тридцать серебряных монет покроют мои затраты на сырье.

Элиза медленно подняла на меня глаза. В них больше не было пренебрежения. Только глубокое, острое удивление. Тридцать серебряных за такую обувь было подарком, и она это понимала. Обычные сапоги у городского мастера стоили бы втрое дороже, а эти… эти были особенными.

– Ты изменился, Теодор, - тихо произнесла она.
– Смерть Александра словно… выжгла в тебе всё лишнее, будто и не ты вовсе.

Она достала из кошелька тридцать серебряных монет и, помедлив, добавила к ним еще пять.

– Это Лине на удачу в новых сапожках. И… мой муж хотел заказать новые ремни для мельничного привода. Я скажу ему, что мастерская Александра снова открыта. По-настоящему открыта.

Когда они ушли, я долго стоял у окна, слушая звонкий топот маленьких ножек по дорожке. На ладони лежали монеты - «Первый взнос для коллекторов, уверен, скоро здесь придумают это слово.» - Пять золотых в кошеле и тридцать пять серебром на столе.

Мана в теле пульсировала ровно - уверенные 27%. Нога почти не ныла. Я посмотрел на Броню Пегаса над камином. Сто тридцать золотых долга всё еще казались огромной горой, но теперь я точно знал: у меня есть инструмент, чтобы эту гору свернуть.

Я взял обрезки телячьей кожи, оставшиеся от кроя, и аккуратно сложил их в ящик. Утро окончательно вступило в свои права. Пора было браться за следующий заказ, появление которого ознаменовало мерное цоканье копыт перед мастерской…

Судя по звуку, всадник совершенно не заботился о том, что загонит животное на каменистом подъеме. Я едва успел вытереть руки ветошью, как в тишину ворвался резкий, требовательный крик:

— Эй! Есть тут кто живой?!

Опершись на свою верную трость, я не спеша вышел на крыльцо. У коновязи, тяжело раздувая ноздри и роняя хлопья пены, замер мощный вороной конь. Всадник уже спрыгнул на землю и теперь яростно тряс в воздухе куском оборванного повода. Это был рослый мужчина лет сорока пяти в запыленном дорожном плаще, под которым угадывался качественный кожаный колет. На бедре у него висел тяжелый тесак, а через плечо тянулся широкий ремень патронташа - латунные донца патронов тускло поблескивали на солнце.

– Ты тут мастер?
– Он окинул меня быстрым взглядом. Я видел, как в его глазах промелькнуло разочарование. Кажется, я не соответствовал его представлениям о солидном ремесленнике.
– На тракте сказали, тут какой-то кожевник живет. Мне повод перетерло, едва коня удержал. Взьмешься?

– Кожевник здесь я, - ответил я максимально спокойным голосом, игнорируя его приказной тон.
– Заходи в мастерскую. На солнце кожа капризничает, да и коню твоему передохнуть не помешает.

Всадник недовольно хмыкнул, но поводья не бросил - сам завел коня в тень навеса и только тогда шагнул под мои низкие своды. Он мгновенно заполнил собой всё пространство, привнеся запахи дорогого табака, ружейного масла и застарелого дорожного пота.

– Сколько времени займет?
– Он бросил порванный ремень прямо мне на верстак.
– У меня встреча на заставе через два часа. Если опоздаю - головы полетят.

Я взял ремень. Хорошая английская выделка, но до чего же запущенная! Разрыв случился прямо у крепления к удилам - там, где едкий конский пот и постоянное трение превратили некогда гибкую кожу в ломкую сухую щепу.

– Час, - коротко бросил я, прикидывая объем работы.

– Час?!
– Мужик возмущенно всплеснул руками.
– Да там два шва положить! Десять минут делов!