Чтение онлайн

Возможно, дело было в её молчании. Несмотря на то, что в её изящном корпусе находилось около ста пятидесяти офицеров, матросов и морских пехотинцев, она казалась безжизненной. Лишь хлопанье пустых парусов о рангоут и ванты да изредка скрип руля нарушали неестественную тишину. Её палубы были чистыми и, как и корпус, свежеокрашенными и ухоженными. Как и на других кораблях, сражавшихся в тот сентябрьский день 1812 года, на ней едва ли можно было заметить полученные повреждения. Её истинные повреждения были гораздо глубже, как чувство вины. Как стыд.

На корме, у палубного ограждения, стоял капитан «Рипера», скрестив руки на груди – поза, которую он часто принимал, когда глубоко задумывался. Ему было двадцать семь лет, и он уже был пост-капитаном, со светлой кожей, которая, казалось, бросала вызов ни карибскому зною, ни внезапной ярости Атлантики. Серьёзное лицо: его можно было бы назвать красивым, если бы не тонкие губы. Он был человеком, которого многие назвали бы счастливчиком, и у него были все шансы на следующий этап карьерного роста. Это был первый боевой поход «Рипера» после завершения ремонта в Галифаксе, и он впервые командовал им. Шаг необходимый, но он прекрасно понимал, почему его назначили. Предыдущий капитан «Рипера», который был слишком стар для своего звания, человек с большим опытом, покинувший более упорядоченный мир достопочтенной Ост-Индской компании, чтобы вернуться на службу во флот, пал жертвой беспощадности войны. «Жнец» был обстрелян с дальней дистанции мощными орудиями американца, как полагают, одним бортовым залпом, хотя мало кто из присутствовавших мог ясно вспомнить, что произошло. «Жнец» был почти полностью лишен мачт, его палубы были погребены под обрушившимися рангоутом и такелажем, его команда была разорвана на части. Большинство его офицеров, включая его доблестного капитана, погибли мгновенно; там, где был порядок, царил лишь хаос и ужас. Среди перевернутых орудий и раздробленных палуб кто-то, чья личность до сих пор не установлена, спустил флаг. Неподалеку бой продолжался до тех пор, пока американский фрегат «Балтимор» не вышел из-под контроля, многие его люди были убиты или ранены. Флагман коммодора Бира «Юнити» был взят на абордаж и захвачен моряками и морскими пехотинцами Болито. Очень близкая битва, но в морском бою победитель бывает только один.

«Жнец», вероятно, ничего не мог сделать большего; его уже обошли, и он остался дрейфующим обломком. Но те, кто сражался и выжил в тот день, запомнили его лишь как корабль, сдавшийся, пока вокруг него ещё бушевал бой. Их Светлости знали цену даже небольшому фрегату на этом решающем этапе войны, а корабль был силён ровно настолько, насколько силён был человек, командовавший им. Спешка, целесообразность, потребность забыть – всё это сыграло свою роль, но даже этим ясным весенним утром, когда солнце палило сквозь слабо хлопающие паруса, это чувство не покидало их. Меньше половины людей «Жнеца» были из её первоначальной роты. Многие погибли в бою; другие были слишком тяжело ранены, чтобы быть полезными. Тем не менее, для остальной части сплочённой эскадры «Жнец» был словно изгой, и её позор несли на себе все.

Капитан очнулся от своих мыслей и увидел, как первый лейтенант идёт на корму, останавливаясь то тут, то там, чтобы поговорить с рабочими. Они выросли в одном городе и поступили на флот гардемаринами почти в одно и то же время. Первый лейтенант был опытным и умным офицером, несмотря на молодость. Если у него и был один недостаток, так это готовность разговаривать с матросами, даже с новичками, необученными сухопутными, как с равными, насколько это вообще возможно на королевском корабле. Это нужно было изменить. Жнеца нужно было привести в надлежащее состояние готовности и уважения, чего бы это ни стоило. Его губы дрогнули. Была ещё одна связь. Он попросил руки сестры первого лейтенанта и добился её.

Его следующий приказ будет решён… Он замолчал, услышав крик сверху: «Сигнал из Альфристона, сэр!»

Капитан рявкнул одному из внимательных мичманов: «Возьми сам стакан и посмотри, что там болтает этот дурак!»

К нему присоединился первый лейтенант. «Боюсь, что дозорный не умеет обращаться с флагами, сэр».

«Лучше бы ему исправиться, чёрт его побери, а не то я его хребет у решётки посмотрю! В любом случае, это, наверное, ничего».

Кто-то отдал команду, и несколько матросов быстро бросились к шлюпочной палубе, чтобы её выполнить. Старший лейтенант уже привык к этому. Тишина, мгновенное повиновение, всё выполнялось в кратчайшие сроки. Как он ни старался, он не мог с этим смириться.

Капитан сказал: «Как только мы получим приказ и избавимся от Килларни, я буду требовать ежедневных парусных и артиллерийских учений, пока мы не сократим время, необходимое для выполнения каждой мелочи. Я не потерплю расхлябанности. Ни от кого!»

Старший лейтенант посмотрел на него, но ничего не сказал. Неужели это так изменило офицера, уже успешно командовавшего? Может быть, это изменило меня?

Сегодня днём должен был состояться ритуал наказания. Ещё две порки у трапа, обе суровые, но одну из них можно было бы избежать или смягчить. Отрывистый бой барабанов, хлесткий удар плети по обнажённой спине мужчины. Снова и снова, пока не стало казаться, будто его тело разорвал какой-то обезумевший зверь…

Когда он высказывал своё мнение о суровых наказаниях, часто по настоянию какого-нибудь младшего офицера или мичмана, капитан нападал на него. «Популярность — это миф, обман! Послушание и дисциплина — вот всё, что имеет значение, для меня и моего корабля!»

Возможно, когда они вернутся в Галифакс, ситуация улучшится.

Почти не задумываясь, он сказал: «Похоже, сэр, что сэр Ричард Болито снова поднял свой флаг в Галифаксе».

«Возможно». Капитан, казалось, обдумывал это, пытаясь уловить какой-то скрытый смысл. «Флагман с репутацией. Но надо сказать, что любой адмирал силён ровно настолько, насколько сильны его капитаны и насколько хорошо они справляются».

Первый лейтенант никогда не служил ни с сэром Ричардом Болито, ни под его началом, и тем не менее, как и многие, с кем он разговаривал, он чувствовал, будто знал его лично.

Капитан улыбался. «Посмотрим, сэр. Посмотрим».

С топа мачты раздался пронзительный голос мичмана. «Сигнал из Алфристона, сэр! Парус в поле зрения на северо-западе!» Небольшая пауза, словно мичман испугался шума. «Бригантина, сэр».

Капитан энергично потёр руки – одно из его редких проявлений эмоций. «Не наш, если только донесения не ошибаются».

Он резко обернулся, и фалы и паруса ожили, а шкентель на топе мачты поднялся, словно внезапно проснулся.

Первый лейтенант воскликнул: «Капитан был прав, сэр! Ветер возвращается!»

Капитан кивнул. «Отзовите шлюпки и поднимите их. Мы находимся с наветренной стороны от друзей и незнакомцев. Добавим ещё одну добычу в наш список, а?» Он прикрыл глаза, наблюдая, как две шлюпки отдают буксирные канаты и тянут обратно к кораблю. «Что-нибудь для приданого вашей сестры!»

Старший лейтенант был удивлён столь быстрой переменой настроения. Это, конечно, нарушило бы монотонность этого черепашьего шага.

Он отвёл взгляд, а капитан задумчиво добавил: «Ускорьте наказание на час. Это займёт их и напомнит им об их долге».

Раздались крики, и матросы бросились поднимать две мокрые шлюпки и поднимать их по трапу, в то время как другие взъерошили вымпелы, готовясь поставить больше парусов, хотя провисший парус сначала хлопал, а затем набирал силу под ветром. Лейтенант смотрел на морскую гладь: чёрные тени мачт и парусов «Жнеца» размывались, словно взъерошенный мех, а корпус сначала слегка накренился, а затем всё крепче, подчиняясь ветре и рулю.

Момент, которого ждёт каждый офицер фрегата. Но радости не суждено было сбыться.

Капитан Джеймс Тайак засунул шляпу под мышку и ждал, когда часовой морской пехотинец впустит его. На мгновение он увидел тень за сетчатой дверью и позабавился. Вечно бдительный Оззард, бдительно следящий за посетителями в этих покоях.

Он обнаружил Болито сидящим за столом, держа в руках две книги в зелёном кожаном переплёте с позолоченными корешками, зажатые в них картами с записями. Тьяк узнал в них часть коллекции, которую леди Кэтрин Сомервелл отправила на борт для адмирала. Даже здесь, в тысячах миль от Англии, она никогда не отдалялась от этого беспокойного, чувствительного человека.