Летопись вторая: Морная сеча
Шрифт:
??
— Ты уверена? Прежде я не ходил к ней один! — Женька стоял в гостиной блока «Терем», а Мирослава, закутанная в одеяло, шмыгала носом. Дверь в комнату девочек была закрыта, но в гостиной сидели несколько девочек, которым досталось групповое задание по Стихиям, и они тренировались совмещать магию воды и огня. Он сам ею владел в совершенстве.
— “Шабаш” меня доконал! Я бы с радостью, но чувствую, что заболеваю!
— Да, выглядишь ты неважно.
Приложив ладонь к ее лбу, задумался, но потом пожал плечами.
— Температуры вроде нет. Слушай, может, к медзнахарям?
— Да отлежусь сегодня, отдохну, и все пройдет, — сдаваться врачам ей не хотелось, потому как она и так ничего не успевала, а вот, если ее положат в палаты, так и вовсе что-то по учебе покатится по наклонной. Кашлянув, сказала: — Мы с тобой уже столько раз к ней ходили, думаю, она тебе и одному рада будет.
Отношения между друзьями после того самого разговора, догадок Женьки о чувствах Мирославы, которая и, правда, оказалась к нему неравнодушной, с трудом, но сумели сохраниться почти в первозданном виде. Поначалу их обоих охватывала неловкость при встрече, а в разговорах возникали глупые и тяжелые паузы. Девочка даже решила поменьше пересекаться с тем, кто отверг ее саму и ее искреннюю симпатию. Несколько раз найдя причину не приходить на общие встречи: то ссылаясь на завал с уроками, то на свое плохое самочувствие, в конечно итоге была перехвачена Женькой во время уроков.
Друг, без объяснений уведя подругу от ее хихикающих одногруппниц во время одной из перемен, закрыл за ними гобелен в одной из ниш и навис, требуя объяснений. Мирослава, то бледнея, то краснея, призналась, что ей неловко перед ним после своих признаний. Тихомиров, слушая ее со всем вниманием, глубоко вздохнул и закатил глаза, пытаясь сохранить свое спокойствие. В итоге улыбнулся и притянул девчонку к себе, прижимая крепко, как умел обнимать только он. Мирослава напряглась и стала вырываться, думая, что он над ней насмехается, но тот не отпускал и, склонившись ниже, прошептал:
— Хватит дурить!
Он не понимал ее. Во всяком случае, так казалось Мирославе. Ей думалось, что ему невдомек, каково это: находиться рядом с тем, от кого замирает сердце. Он не знал о ее слезах, обиде и самобичевании. Никто не знал, как впервые в зеркале она посмотрела на себя другими глазами. Впервые критически оценив свою внешность и выискивая все недостатки: широкие для девочки бедра и плечи, круглое лицо с крупноватым, как ей казалось, кончиком едва вздернутого носа. Каждый изъян, который был отыскан с особой тщательностью, сопоставлялся другой девушке. Той, которая сначала привлекла к себе Яромира, а потом смогла привлечь и внимание Женьки, чем-то его заинтересовав. Чисто внешне Мирослава понимала, что проигрывает своей обыденностью и простотой. На заплаканном лице в отражении зеркала на нее смотрели ее влажные фиолетово-изумрудные глаза, из которых катились слезы. Женька, сам о том до определенного момента не подозревая, стал ее первой влюбленностью, которая, то ли к счастью, то ли к большой печали, не переросла во что-то большее, погаснув сразу же, как только зажглась.
Она в одиночку пережила все стадии принятия того факта, что объект ее симпатии, с которым они были знакомы с самого детства, не ответил взаимностью. Женька был для нее неким идеалом, на которого легко можно было положиться в трудной ситуации. Он нравился ей внешне: шоколадного цвета волнистые волосы, уложенные с некой небрежностью, широкая улыбка и карие глаза с хитрым прищуром. От него веяло теплотой и надежностью, к которой Мирослава привыкла и не хотела, чтобы это когда-то заканчивалось. И то, что она оказалась недостаточно красивой и интересной (из этих качеств, ей думалось, рождалась влюбленность), обижало.
Сначала Мирослава не могла поверить в отказ, хотя и согласилась продолжить дружить, будто ничего не было. Следом ее обуяла неконтролируемая злость, и девочка не могла умерить эту эмоцию, огнем горевшую в ее груди. Окружающие, все, кроме, разве что, Яромира, не понимали что происходит. Потом настал торг, и она пыталась себя убедить, что все еще не потеряно. Ведь не может быть так, чтобы ее отвергли! И Женька обязательно однажды полюбит ее! Когда накатила депрессия от страха и печали, тогда и полились слезы крупным градом. Она не плакала столько, сколько за последние недели, даже за всю свою недолгую жизнь!
Принятие, как и бывает, пришло последним. В той самой нише во время перемены. Стоя в объятиях парня, от которого привычно пахло смородиной и летним ветром, Мирослава крепко обнимала его за талию, прижимаясь щекой к его плечу.
— Не бегай от меня, Мира. Я чувствую себя так, будто предал тебя.
— П-почему? — у нее от волнения дрожали губы. Пальцы ее хватались за его темно-бордовый ферязь, нещадно сминая плотную ткань.
— Знаю, что сделал тебе больно! Все вижу, Мира, я ведь не слепой. Я больше всего на свете хотел бы… — тут он осекся, боясь продолжить фразу. Проводя ладонью по светлым волосам на затылке девочки, замер. — Ты мне роднее всех остальных. Не избегай меня, прошу. Я не могу так просто потерять тебя по своей глупости.
Она ничего не говорила, боясь посмотреть ему в лицо. Его слова обжигали теплом, которое, увы, не грело сердце.
— Если ты хочешь поставить меня перед выбором: ты или… О, Перун, тогда я выбираю тебя!
— Нет, — Мирослава замотала головой и слегка отстранилась, но глаз не поднимала.
— Но…
— Хочешь сделать из меня эгоистку?! Нет! Я не настолько дура, чтобы ставить условия и лишать тебя выбора! Ты имеешь право быть честным с самим собой и со мной тоже! И я это принимаю! Я хочу быть твоим другом больше всего остального!
Принятие. Последняя стадия.
— Нет, Мира. Друг — это мелко! Ты — мой побратим! Сестра! И, поверь, для меня это святое!
Тут ее глаза наполнились слезами, и Женька, заметивший это, обхватил лицо девочки своими широкими ладонями. Он уже хотел что-то сказать, но она его опередила.
— Спасибо, что не высмеиваешь.
— Никогда!
После того разговора прошла почти неделя, и отношения постепенно выровнялись. В гостиной захохотали девчонки, которых обрызгало потоком воды, и Мирослава, у которой от простуды болела голова, поморщилась. Тихомиров, одетый в зимнюю одежду, уже спарился, и, поправив шапку-ушанку, произнес:
— Тогда я пойду до Онисима. Попробуем договориться с Избушкой сам.
— Не забудь конфеты для лешего. Иначе проблемы начнутся из-за его плохого настроения.
— Какие лучше?
— Любые, лишь бы не из мяса, — вспомнила она, как Онисим, увидев конфеты “Коровка”, испугался, что сладости сделаны из этого домашнего животного.
— Не понял…
— Да любые принеси, он не привередливый. Не найдешь конфет, яиц прихвати или булочек! Он у нас всеядный!
— Ладно, разберусь. Я тогда пошел, а ты ложись в постель и лечись!
Отправив ее отдыхать, Женька вышел из хребта яриловцев, такого уютного и чересчур, как ему показалось, шумного. Отовсюду слышался смех, крики и музыка, по коридорам без остановки бегали яриловцы, ходящие из блока в блок с подушками, картами и рунами, тетрадями, книжками или настольными играми.
Ему предстояло продолжить тренировки с Избушкой, поскольку, согласно условиям, она понадобится ему на одном из испытаний Морной сечи. И надо было поторопиться, чтобы успеть до темноты.
??