Чтение онлайн

«Он видел, — подумала Виктория, — понял».

И не отшатнулся.

Впервые за многие месяцы в ее сердце затеплилось нечто — нет, не надежда.

Но осознание.

Что, возможно, за стенами ее клетки существует мир, где не все подчиняется жестоким правилам Ричарда.

Мир, где кто-то может увидеть ее настоящую — и не осудить.

Глава 7. Мутная вода

Лян Юньфэй выходил из дома Кэрроу с ощущением, будто что-то внутри сдвинулось с места — словно камень, лежавший неподвижно годами, вдруг покатился вниз.

Солнце било в глаза, отражаясь от беленой штукатурки особняков, от медных табличек, от лакированных экипажей, в которых восседали заморские дьяволы — фаньгуи, как их называли в китайском квартале.

Воздух был тяжелым, густым. Речная влага Хуанпу смешивалась с запахами чужого мира: конский навоз, сигарный дым, жирная пища с кислым молочным душком. А еще — железо, порох, оружейное масло. Запах завоевателей.

Лян шел медленно, как и положено покорному переводчику. Голова склонена, коса болтается по спине — та самая коса, что он каждое утро заплетал с ненавистью, горькой, как полынь.

Но внутри мысли метались, словно птицы в клетке.

Синяки.

Темные отметины на ее запястьях — словно впечатавшиеся в кожу браслеты. Лян знал, откуда они. Видел вчера, как она вся сжалась, по ошибке предложив ему чай, как затравленно посмотрела на мужа. Сегодня — как вздрогнула от проезжающего экипажа за окном.

Виктория Кэрроу была англичанкой. Женой офицера-завоевателя. Представительницей той самой расы, что принесла опиум в Китай, унизила Поднебесную, сожгла Летний дворец.

Лян должен был ненавидеть ее. Должен был видеть в ней лишь врага — одну из тех, с кем он поклялся бороться.

Но когда он коснулся ее запястья, проверяя пульс, когда она смотрела на него своими светло-голубыми глазами, полными страха и стыда, когда торопливо одергивала рукав, пытаясь скрыть синяки — он увидел не англичанку. Он увидел жертву. И захотел защитить.

Это было неправильно. Опасно. Настоятель монастыря когда-то учил его: «Сострадание — великая добродетель, но оно не должно ослеплять воина. Научись видеть чужую боль, но не позволяй ей отвлечь тебя от пути».

Лян остановился у края набережной, оперся руками на хлипкие деревянные перила. Берег здесь был укреплен сваями и досками, между которыми хлюпала грязная вода.

По Хуанпу скользили сампаны — плавучие дома речного народа танка. Они жили, рожали детей, умирали на воде, не зная ничего, кроме реки. А дальше качались на волнах корабли варваров — черные, грозные, с пушками, направленными на город.

«Ее судьба не должна тебя волновать, — сказал себе Лян, глядя на воду. — Твой долг — служить Небесному Царству. Изгнать маньчжурских захватчиков и западных варваров. Одна англичанка ничего не значит в этой войне».

Но в памяти всплывало ее лицо — бледное, изможденное. Когда она начала падать, он инстинктивно поймал ее, и ощутил под пальцами какая она хрупкая — словно фарфоровая ваза, которую легко разбить.

В монастыре его учили чувствовать поток ци в человеке, и в ее теле этот поток был слабым, прерывистым, как дыхание умирающей птицы. Истощение от постоянного страха, от насилия, от необходимости притворяться.

Лян стиснул перила.

Не думай о ней!

Но образ не отпускал.

Потому что она напомнила тебе о Мэйхуа.

Мэйхуа, которая умерла у него на руках, прошептав: «Спаси тех, кого еще можно спасти».

И Виктория Кэрроу, с ее синяками и испуганными глазами, разбудила в нем что-то, что он думал, уже похоронил глубоко. Желание защитить.

«Ты не можешь ее спасти, — холодно сказал голос разума. — Она чужая. Вмешаешься — только навредишь ей и себе. Твоя миссия важнее».

Лян разжал пальцы. Выпрямился. Солнце стояло высоко — час Лошади подходил к концу. Кэрроу вернется к часу Собаки. Значит, у него еще есть время до встречи.

Встречи, на которой британский капитан расскажет о своих планах.

Лян вернулся к дому Кэрроу на закате. Небо на западе пылало розовым и золотым, резкие тени особняков рассекали набережную на полосы света и тьмы.

Он встал неподалеку от дома, прислонившись спиной к забору соседнего здания. Китайцу не пристало ждать у парадного входа.

Дом Кэрроу — два этажа, светло-желтая штукатурка местами потемнела от влаги. Массивный, квадратный, без резных карнизов и изящества китайских крыш. Варвары строят грубо, но прочно.

Лян наблюдал за улицей, отмечая детали: британский патруль, торговец сладостями в конце переулка, индийский наемник в тюрбане у соседних ворот. Привычка шпиона — замечать, запоминать, читать местность словно карту: где опасность, а где путь к отступлению.

Наконец послышался звук, который он ждал.

Паланкин.

Лян выпрямился, но не вышел из тени. Хороший охотник сперва изучает зверя. Сначала оценить — пьян Кэрроу или трезв, доволен или зол.

Паланкин остановился у входа. Шторка отдернулась, и появился капитан.

Огромный — даже для фаньгуя. Волосы цвета подгнившей соломы. Лицо красное, как вареный краб — бледная кожа варваров плохо переносит здешнее солнце.

Он бросил носильщикам несколько монет — словно собакам кость — и повернулся к дому. Именно тогда Лян позволил ему заметить себя.

Пауза. Оценивающий, высокомерный взгляд.

— А, ты здесь! — небрежно бросил Кэрроу. — А я про тебя совсем забыл. Ждешь, значит? Молодец!

Лян выступил из тени, поклонился.

— Я пришел, как вы велели, сэр.

Кэрроу небрежно махнул рукой — «следуй за мной» — и направился к дому, не оглядываясь, уверенный, что Лян подчинится.

Ни «здравствуйте», ни «спасибо, что пришли». Для таких, как Кэрроу, китайцы не заслуживают вежливости.

Лян последовал за ним, держась на два шага позади. Держал невозмутимое лицо, но внутри поднималась знакомая, горькая ненависть.

Он видел это каждый день. Британцы, французы, американцы — все смотрели на китайцев как на низшую расу. Христос проповедовал равенство всех перед Богом, но на деле они считали китайцев недочеловеками — слишком глупыми, слишком слабыми, слишком дикими, чтобы управлять собственной страной.