Чтение онлайн

Однако уже в 1963 году из-за тяжелых погодных условий (сильной засухи и суховея), ликвидации паров, большой засоренности новой пашни злостным сорняком (вьюнком, полынью, овсюгом, лебедой, кураем и т.д.), нарушения экологического баланса и ветровой эрозии почв на многих целинных, прежде всего казахских, землях не удалось собрать даже посевной фонд, в результате чего почти треть освоенных земель вновь пришлось перевести в разряд стойбищ и пастбищ. Общий валовый сбор всех зерновых культур упал до критического уровня в 107,5 млн. тонн, а средняя их урожайность составила всего 8,3 ц/га, в результате чего государственные закупки зерна сократились более чем на 11,5 млн. тонн и составили менее 45 млн. тонн. И все это, как показали в своих исследованиях многие историки и экономисты (И. Е. Зеленин, О. М. Вербицкая, Ю. В. Аксютин, В. П. Попов [759] ), происходило на фоне еще двух крайне неблагоприятных процессов: во-первых, превышения расходов зерна над его заготовками при резком сокращении гос-резерва с 11,8 млн. тонн в 1959 году до 6,3 млн. тонн в 1963 году и, во-вторых, взрывного оттока колхозного крестьянства в города, который в 1960–1964 годах составил не менее 7 млн. человек. Причем из этих 7 млн. селян 6 млн. «приходилось на лиц в возрасте от 17 до 29 лет, т.е. на молодежь», в результате чего «средний возраст работающих в сельском хозяйстве превысил 50 лет. А это означало не только рост городских потребителей сельскохозяйственной продукции, но и самое опасное — снижение производительности труда в сельском хозяйстве в связи с оттоком молодежи и постарением деревни».

Осенью 1963 года страна оказалась на пороге реального голода, и в этой ситуации Н. С. Хрущев пошел на беспрецедентную меру — массовую закупку зерна за рубежом. В этот год в Канаде, Австралии и даже в Румынии было закуплено 9,4 млн. тонн зерна (почти 20% всех хлебозаготовок), за которое, по данным Р. Г. Пихои и И. Е. Зеленина [760] , страна заплатила более 372 тонн золота, то есть более одной трети общего запаса этого драгоценного металла. Правда, надо заметить, сам Р. Г. Пихоя утверждает, что массовые закупки зерна за рубежом начались не в 1963, а в 1962 году. А известный историк-фантаст Р. А. Медведев в своей очередной книжонке «Никита Хрущев: отец или отчим советской «оттепели»?» утверждает, что на «лондонский золотой рынок были отправлены многочисленные слитки золота, первая партия» которых составляла «500 тонн». Причем он столь же беспардонно заявил, что на эти средства «было, по-видимому, закуплено около 12–15 миллионов тонн зерна» [761] . Между тем, как установил Н. Ю. Пивоваров, вопреки бытующему мнению, в 1963 году зерно в США еще не покупалось. В сентябре — октябре того года советский посол А. Ф. Добрынин, а затем и заместитель министра внешней торговли СССР Б. А. Борисов лишь начали переговоры на сей счет, но после гибели Дж. Ф. Кеннеди они были прерваны, и первые поставки американского зерна пошли в СССР только после отставки Н. С. Хрущева, в декабре 1964 года. А вот в сентябре 1963 года Б. А. Борисов как глава советской делегации смог подписать соглашения о поставке почти 9 млн. тонн зерна и муки на сумму в 6,1 млн. руб. с Оттавой, Канберрой и Тегераном. Причем львиная доля этих закупок пришлась на Канаду (6,8 млн. тонн) и Австралию (1,72 млн. тонн) [762] . Но, невзирая на эти факты, сам Н. С. Хрущев, выступая на декабрьском Пленуме ЦК, как всегда, не преминул лягнуть усопшего вождя и его ближайшего соратника, лживо заявив, что мы не будем «действовать методом Сталина — Молотова», которые, дескать, «продавали за границу хлеб», невзирая даже на то, что из-за его отсутствия «люди пухли с голоду и даже умирали» [763] .

Одновременно руководство страны стало очень активно принимать меры по экономии расходов зерна. Так, по решению Президиума ЦК с сентября 1963 года прекращалась выработка сортовой ржаной муки, а также использование пшеничной муки высшего и первого сортов для выпечки хлеба по всей стране, за исключением Москвы, Ленинграда, Московской и Ленинградской областей. При этом при выпечке белого хлеба в пшеничную муку стали примешивать гороховую, кукурузную и ячневую муку [764] .

Если в целом оценивать итоги «целинной эпопеи», то на пике ее реализации в 1954–1960 годах было освоено и включено в севооборот 41,8 млн. га целинных земель, в том числе в Казахстане — 25,5 млн., в Сибири и на Дальнем Востоке — 11,1 млн., на Урале — 2,9 млн. и в Поволжье — 2,3 млн. га. Однако уже в 1962–1963 годах около 7 млн. га, прежде всего в Казахской ССР, по разным причинам были заброшены и вернулись в первозданное состояние стойбищ и пастбищ [765] . Конечно, новые земли дали заметную прибавку (в зависимости от урожайности, в 40–60%) в общий зерновой баланс страны, однако само качество целинного зерна зачастую уступало получаемому на старопахотных землях, а цена его производства оказалась слишком высока. Так, известный экономист Н. А. Кричевский в своей работе «Антискрепа», проведя анализ официальных статистических данных, установил, что к 1963 году прирост посевных площадей за счет целинных земель составил порядка 72%, а прирост урожайности зерновых — всего около 52%, то есть налицо было несоответствие реальных затрат и полученных результатов [766] .

Между тем до сих пор находятся историки, в частности В. А. Шестаков, которые, ссылаясь на данные известного деятеля горбачевской перестройки и активного поборника его преступных «реформ», президента ВАСХНИЛ г-на А. А. Никонова, уверяют, что «за счет товарного зерна», собранного на целине, «бюджет получил около 62 млрд. руб.», из которых «чистый доход составил 24 млрд. руб.», а «производственные фонды колхозов, совхозов и МТС возросли на 30 млрд. руб.» Таким образом, полностью противореча своим же прежним утверждениям, В. А. Шестаков заявляет: «неосновательны упреки в адрес Хрущева, что, осваивая целинные земли, он обрек страну на экстенсивное хозяйствование. Выбор в пользу целины был сделан не столько в силу желания осваивать новые земли», сколько «из-за невозможности в тех условиях хозяйствовать по-новому. В условиях непосильной гонки вооружений, чрезвычайно низкой в большинстве хозяйств культуры земледелия, слабого развития химической индустрии, бюрократизации аппарата управления лишь освоение целинных земель давало быструю отдачу и позволяло хотя бы на время снять остроту продовольственной проблемы» [767] . Между тем г-н А. В. Шестаков либо не знает, либо лукавит, не говоря о том, что в начале 1960-х годов из-за дефляции почв, ветровой эрозии, пыльных бурь и прочих напастей средняя урожайность зерновых на целинных землях Казахстана упала до 6,1 ц/га, в результате чего ведение хозяйства во всем этом регионе становится просто нерентабельным. Неслучайно уже в брежневскую эпоху доля убыточных хозяйств в Уральской, Семипалатинской и Целиноградской областях составляла соответственно 78%, 68% и 60% [768] .

А далее мистер А. В. Шестаков вслед за В. С. Смирновым и У. Таубманом вообще пустился во все тяжкие, дословно заявив, что, дескать, «аграрные новации Хрущева сломали сложившийся менталитет правящей элиты, сняли с сельского хозяйства страны печать второсортности» и обострили «вопрос о необходимости переориентации обескровленного сельского хозяйства… на экономические стимулы». Более того, на его взгляд, «главный итог аграрных новаций Хрущева заключается в том, что, резко подняв планку социальных ожиданий советских граждан… они вызвали широкую государственную программу мер по подъему благосостояния народа», что, «собственно, и дало повод Молотову говорить о «буржуазном перерождении страны» во времена Хрущева. В итоге, «потребительский социализм» Хрущева стал началом конца социализма в СССР, поскольку был запущен маховик роста потребностей и вскоре обнаружилось, что «социалистическая экономика не предназначена для удовлетворения этих потребностей». На основании этого вывода можно вслед за У. Таубманом говорить, что «сами ошибки Хрущева, вскрывшие глубинные противоречия советской системы, возможно, более благотворны для страны, чем были его успехи». А посему «ценность опыта тех лет состоит в том, что в годы хрущевской оттепели была «отработана тупиковая модель модернизации одряхлевшей советской системы» и «открылась возможность поиска иных путей модернизации, включая выход из социализма» [769] .

Еще одной бредовой «новацией» Н. С. Хрущева стала его маниакальная идея решить продовольственную проблему в стране путем повсеместного посева кукурузы, поскольку он абсолютно уверовал в то, что именно эта «чудо-культура» и «царица полей» позволит дешево и одним махом решить не только зерновую проблему, но и проблему кормов и подъема животноводства в стране.

В широком общественном сознании существует ходячий штамп, что старт печально знаменитой «культурной эпопеи» дала поездка Н. С. Хрущева в США в сентябре 1959 года, о чем также убежденно говорили его дочь Р. Н. Аджубей и ее муж А. И. Аджубей [770] . Однако это не так. Впервые вопрос о кукурузе Н. С. Хрущев поднял в 1954 году в своей январской записке, направленной им для обсуждения в Президиум ЦК, о чем мы уже писали выше [771] . Именно там он впервые указал на то, что удельный вес посевов кукурузы в СССР составляет всего 3,5% зернового клина страны, в то время как в Канаде и США — от трети до четверти (36,6-26,2%) всего зернового баланса этих стран. По мнению, Н. С. Хрущева, именно этим в значительной степени и объяснялась высокая урожайность всех зерновых культур в Канаде и США, так как «урожайность кукурузы с каждого гектара более чем в два раза превышала среднюю урожайность пшеницы и овса». Поэтому еще в 1954 году Госплан РСФСР, который продолжал возглавлять Я. Е. Чадаев, официально объявил об «исключительной важности производства кукурузы в деле обеспечения поголовья общественного скота концентрированными и сочными кормами».

Хотя официальное решение о начале «кукурузного проекта» было принято только в январе 1955 года на новом Пленуме ЦК, где Н. С. Хрущев выступил с докладом «Об увеличении производства продукции животноводства» [772] , ставшим затем основой для одноименного Постановления ЦК. Именно здесь, ссылаясь на успешный опыт канадцев и американцев, он поставил задачу на порядок увеличить площадь кукурузных полей и уже в ближайшие два года «обеспечить новые районы возделывания кукурузы» нужным количеством семян, «выращенных на юге страны». Более того, тогда же была поставлена задача к 1960 году довести посевы кукурузы до 28 млн. га (т.е. в 39,7 раз больше, чем в 1954 году) и «приблизиться по этому показателю к площади освоения целинных земель» [773] . А вскоре во все регионы страны за подписью первого зам. министра В. В. Мацкевича последовала директива Минсельхоза СССР, где содержалось требование «районировать кукурузу во всех районах страны, так как она одновременно решает две задачи — пополнение ресурсов зерна и получение из ее стеблей хорошего силоса» [774] .

В своих «кукурузных иллюзиях» Н. С. Хрущев еще более окреп, когда в июле 1955 года на своей крымской госдаче встретился с делегацией американских фермеров из центра «кукурузного пояса США» штата Айова, приглашенных на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку уже и. о. министра сельского хозяйства СССР В. В. Мацкевичем. По утверждению У. Таубмэна [775] , именно здесь Н. С. Хрущев не только познакомился, но и подружился с «кукурузным магнатом» и мультимиллионером Росуэллом Гарстом.

Затем в январе 1956 года опять-таки с подачи Н. С. Хрущева ЦК КПСС и Совет Министров СССР принимают новое совместное Постановление «Об увеличении посевов кукурузы и других сельскохозяйственных культур» [776] , где предельно лапидарно было указано, что «повсеместное распространение этой зерновой и силосной культуры является важнейшей партийной задачей». Логика данной установки, в принципе, была предельно проста: всю пахотную землю в стране, абсолютно невзирая на зональные, природно-климатические условия и прочие различия, необходимо засеять самыми высокоурожайными культурами и таким нехитрым способом «очень дешево, быстро и надежно» получить максимум сельскохозяйственной продукции и животноводческих кормов. Поэтому именно с этого момента под «царицу полей» и другие «чудо-культуры», в частности «царя-гороха», стали распахиваться и целинные земли, и земли под кормовые культуры, и малоурожайные зерновые пашни, и поля, находящиеся под паром, и даже стойбища и пастбища, вовсе непригодные для пашенного земледелия. Более того, чтобы «не попасть под раздачу» и не вызвать «начальственный гнев», многие руководители аграрных хозяйств стали отводить под кукурузу и бобовые культуры лучшие пахотные земли, испокон веков отводившиеся только под традиционные зерновые культуры — пшеницу и рожь. В результате уже к середине 1959 года кукурузный клин в общем севообороте страны вырос с 4,8 до 18,0 млн. га, то есть почти в 3,9 раза.

Причем по настоянию Н. С. Хрущева, который считал себя непревзойденным знатоком сельского хозяйства, все кукурузные поля стали сеять квадратно-гнездовым методом, удобным для обработки сорняков и окучивания растений, а также одновременного машинного сбора урожая продольным и поперечным способами. Однако этот метод оказался слишком сложным в исполнении, да и просто непривычным для советских крестьян. Кроме того, кукуруза, с которой подавляющее большинство колхозов и совхозов страны вообще никогда не имели дела, была очень капризной однолетней культурой, для выращивания которой требовались много тепла, высокоплодородная удобренная почва, своевременный посев в сжатые сроки на высоком агротехническом уровне, постоянный уход с рыхлением и подкормкой почвы во время ее роста, сбор урожая специальными силосными комбайнами и т.д. Всего этого советские колхозники и работники совхозов практически не знали.