Чтение онлайн

 А крестная! Крестная добрая была. Маленькая Надюшка частенько в детстве к ней бегала. Мама то на ферме, то на огороде. Все ей некогда, отмахивалась от Надюшки, как от мухи назойливой. А крестная увидит бегущую от калитки Надюшку, засветится вся своей доброй улыбкой. Как она все успевала? В доме всегда тихая радость. Травами пахло, у крестной всегда пучки трав сохли: ромашка, зверобой, душица, тысячелистник. И чай заваривала с травками. Надюшка садилась на лавку, а крестная ей чашку с душистым чаем да булочку. И дома то у всех были одинаковыми по тем временам. Типовые, как сейчас бы сказали. Дверь со щеколдой, маленькие сени, за ними большая кухня с русской печкой. Оттуда часто торчали белобрысые головенки Петьки до Павлуши. Старшую Лиду Надюшка помнила плохо. Лида была старше. За кухней светлая горница с иконами в красном углу. У крестной там всегда теплилась лампадка…

***

– Мамка, я к крестной сбегаю?

– Беги, Надюшка. Да захвати ей творожка, вон, в миске на столе.

Надюшка взяла полотняный мешочек с творогом, втянула вкусный запах. Вкусно, а нельзя. Пост. Из творога крестная пасху сделает. А куличи ее – чудо какие вкусные да нарядные. У мамки такие никогда не получаются. Мамка не обижается, на то и крестная, чтобы для Надюшки была радостью и примером. Память доставала Надежде все новые картинки из прошлого. Вспомнилось, как в церковь деревенскую ходили. Крестная в церкви строгая. Надюшка рядом стоит. На страстную седмицу перед пасхой службы особые. Канон Андрея Критского, трагичный, покаянный. И пение, вселяющее светлую надежду, что Господь не оставит, не смотря ни на что.

– Помилуй мя, Боже, помилуй мя!

 Надюшка особенно любит Чистый четверг. Читают двенадцать Евангелий. Вся жизнь Христа встает в величии своей жертвенной Любви. Надюшке жаль Христа до слез. Все прихожане храма на службе. Светлые печальные лица. Как будто и незнакомые. Вот тетка Марья – хохотушка и частушечница. А сейчас – в глазах слезы. Как будто теряет что-то родное и близкое. Надюшке немножко страшно. В душе надежда. А вдруг не распнут, вдруг опомнятся, пожалеют, поймут? Не будут избивать, не будут надевать колючий терновый венец? Ведь он в любой момент мог покарать каждого своего мученика, Почему не покарал? Почему простил каждому?

 Когда возвращались домой, неся в руках горящие свечи, спросила об этом у крестной.

– Что ты, Надюшка. Он ведь Любовь. Разве Любовь может покарать, обидеть, убить?

Заплакала Надюшка.

– Крестная! Я… Я…

– Ну что ты, родимая! – обняла.
– Неси свечечку домой, обнеси все уголочки. Все хорошо будет. Да сама, смотри, никого не обижай и не обижайся. Мамке спасибо за творожок передай, молитвеница ты моя. Завтра буду куличи ставить, приходи.

***

Автобус подъехал к остановке.

– Кудиново. Выходим.

 Петр Палыч бочком вышел из автобуса. Надежда с коляской за ним. К деревне вела лесная дорога. Когда – то она была очень оживленной, а сегодня колея поросла травой.

– Дорога то совсем захирела.

– Дорога ладно. На деревню посмотришь.

– А кто из стариков остался?

– Филимоныч с теткой Евдокией, бабушка Маня Клепикова, тетка мужа моего покойного, семья переселенцев с Азии на том конце. Ну, ты их не знаешь. Они лет десять назад переехали. Да, Люба Телятникова, помнишь, бабка у них травами лечила?

– Припоминаю. Сухенькая такая?

– Да, бабка Настя. Так Люба здесь, у нее три сына, телята.

– Чего телята?

– Ну, Телятниковы. Вот их так и зовут.

– Маленькие, что ли?

– Да нет. Взрослые. Просто, как телята беспомощные. Пьют. Нигде не работают. Мамка их нянчит до сих пор. Спит с ключом на шее.

– Зачем с ключом?

– В кладовке – самогонка. Она самогоном приторговывает. А ключ от Телят бережет. Телята если дорвутся – конец. Толян, ну, младший из братьев, как-то Сашке выбил глаз по пьянке, так Сашка ему благодарен - пенсию получает ни за что.

– Веселуха у вас!

– А то! Ты думал, только в городе жизнь? Веселуха! Летом вообще жизнь. Дачники. Зимой жизнь замирает. Я приезжаю иногда избу протопить да мышей попугать. Опять таки, банька у меня, я баньку страсть как люблю. Натоплю, напарюсь, вроде и жизнь в радость. С дровами плохо, да Филимоныч помогает, дай Бог ему здоровья. Уйдет дед, пропали мы. На нем да на коне его Шурике все и держится.

– А рядом с моей хатой есть кто?

– Рядом с вашей хатой – Зинка Табор живет.

– Везет же мне на Зинок. А почему Табор?

– Говорят, ее мамка от цыгана родила. У нас тут раньше частенько цыгане стояли.

– Стой, помню в детстве нас с Пашкой Лидка цыганами пугала.

– Вот-вот. С Зинкой осторожно. Пиранья.

– Чего это?

– Не заметишь, как в батраках у нее окажешься. А баба хваткая. Захомутает тебя. Ей лишь бы в штанах. В хозяйстве пригодишься. Пашка твой у нее батрачил за миску супа.

– Эх, и злые вы, бабы.

– Будешь злой, когда напашешься на хозяйстве в одиночку.

– Про всех рассказала?

– Очень надо мне тебе рассказывать! Иди своей дорогой!

– Да чего ты, Надежда? Я ведь обидеть тебя не хотел. Я ведь, Надежда, шел с тобой, не дышал.

– Чего это?

– Красивая ты. Как раньше. Ничего не изменилось.

– Тьфу, дурак.

– Красивая. Косынка тебе идет. К зеленым глазам твоим.

– Вот! От жены еще не оторвался, а туда же!

– Что же я не мужик, что ли? Рядом с красотой могу молчать?

– Все! Проехали. Только что ты в хате своей делать будешь, она ведь почти завалилась.

– Посмотрю, осмотрюсь. В город не хочу! Веришь, Надежда. Ничего меня там не держит!

– Это точно. Водки, ее везде много. Льется рекой. Хочешь, песню спою?

– Ну спой.

Надежда остановилась, поправила платок и затянула голосом народной певицы:

– Из-да-ле-ка-а-а-а чет-ко

Течет река вод- ка

– Течет река вод-ка

Конца и края нет!

– Ну тебя! – Петр Палыч сплюнул на дорогу.

– Ну меня! Не нравится?
– Надежда топнула ногой.
– Так давай свою бутылку. Вылью под куст. Куст, правда, жалко. Загнется. Сразу.

– Что, правда загнется?

– Конечно. Куст, он ведь живой. Разве выдержит эту гадость?

– А я что ли неживой?

– Да какой же ты живой. Так, облочка.

– Ну, баба! Все вы одним миром мазаны.

– Да несчастные мы! Через одну одинокие, через одну с пьяницей. Вот и посчитай, сколько счастливых в России? – женщина сердито сдернула косынку, вытерла вспотевшую шею, снова повязала привычными движениями.

– Сами виноваты. Вам бы все в горящие избы.

– А кто пойдет? Вы? Избы все горят. Вернее догорают наши избы.