Чтение онлайн

– Наследство. Икона старая. Неупиваемая чаша. Дом вот-вот завалится. Не найдем потом.

– Я думала, дед червонцы на огороде закопал. Говорил, он богатый был. Купец. А Лидка, как старшая, знает секрет. Знает!

– Эх ты, Зина!

– А что Зина? Что, Зина! – голос ее сбился на визг. – Устала я воевать с тобой! Устала копейки считать недопитые! Икону он поедет спасать! Слышали сказочки. Горбатого могила исправит. Давай, ехай! Да назад не возвращайся! Сил у меня нет на твою рожу пьяную смотреть! – Зина вышла, хлопнув дверью, да так, что стекла в кухонном окне задребезжали.

***

Деньги на дорогу были, тридцать рублей от Василича достались. А хоть и не было бы. На попутке доехал бы. А то и пешком. Мамка пешком в церковь по восемь километров топала. Эх, выпить бы. Точно дошел бы. Без бутылки нет, не дойти.

Петр Палыч поднялся на пятый, за бутылкой. Что в ней было за двадцать рублей, он и не думал. Била она по голове тяжело и сразу, что и нужно было. Легкое и приятное опьянение он уже давно не испытывал. Ступеньки под ногами суетились и жили своей жизнью. Сказывалась утренняя доза. Позвонил. Оббитую красной клеенкой дверь знал наизусть. Клеенка потрескалась, и он в этих трещинах разглядел когда-то контуры Африки. Так и видел эту Африку постоянно, когда бегал за бутылкой. Дверь долго не открывали. Анька, или тетя Мотя, как ее величали клиенты, толстая, заплывшая жиром от шеи до щиколоток, хозяйка выползала всегда неторопливо, степенно. Деньги, получаемые от алкашей, на пользу ей не шли. Алкашей становилось, правда, все меньше. От Анькиной бормотухи народ вымирал, как в войну. Петр Палыч услышал шаркающие шаги. Африка отодвинулась.

– Опять?

– Опять, Аня! Опять. Только я без денег, - соврал, не моргнул.

– О! Благотворительностью я не занимаюсь.

– Анечка! Пожалуйста! Верну на днях. Мне очень надо. В деревню поеду. Наследство там у меня.

– Наследство? Не врешь?

– Не вру. Сестра Лидка написала. Вот письмо. Поеду.

– А бутылка зачем? Если едешь?

– Как без бутылки. Ты че?

– Ладно. Ты у меня постоянный клиент. Только поэтому и иду навстречу. Анька нырнула в недра коридора. Палыч судорожно сглотнул слюну. Анька вынырнула с пластиковой поллитровкой, протянула:

– Ну, гляди, не расплатишься, больше не получишь.

– Обижаешь, Анюта. Разве ж я тебя обманывал?

– Иди, иди! Наследство то хоть большое?

– Большое! Заживем теперь.

– Гляди, меня не забывай, а то разбогатеешь, здороваться перестанешь…

Петруха защел домой. Нашел старый рюкзак в ящике на балконе. Стал собирать вещи: бельишко в шифоньере. Хотел костюм свой парадный с плечиков снять – да передумал. Куда в деревне костюм? Вытащил его на белый свет, полюбовался. Костюм шерстяной, австрийский, лет двадцать назад купленный, а все как новый. Нечего Зинке оставлять. Свернул вместе с плечиками, завернул в газету да еще скотчем закрепил, чтобы не развернулся в рюкзаке и не замарался. Рядом старые комнатные тапки засунул, бритву, щетку зубную, кусок мыла хозяйственного на полке в ванной, Зинке оставил туалетное. Полотенце снял прямо с крючка. На кухне в шкафчике нашел пачку соли. Соль - всему голова. Нашел пакет риса и перловки, отсыпал себе того и другого в пакет. В холодильнике было пусто. В морозилке лежал кусок сала. Взял. Зинке не оставил. Не пропадет без сала, а ему там пригодится. Поллитровку засунул в боковой карман, чтобы ближе была. Собрался быстро. Осталось записку написать. На полях газеты написал коротко и ясно:

– Я в деревню! Прощевай!

***

– Петрович! Ты про письмо слышал?

– Слышал! Как же?

– Что теперь будет?

– А что будет. Пропьет икону, точно пропьет.

– Тьфу ты! Накаркаешь. Может, остановится?

– Мечтайте, старые романтики. Чудес на свете не бывает.

– Молчи, Тарасовна. Молчи. Итак тошно.

– Знаете, на меня вчера газетку постелили, а потом и оставили. Прочитала на досуге. Послушайте:

– Если разница между продолжительностью жизни мужчины и женщины более 10 лет - это сверхсмертность. Так бывает обычно во время войны.

– Так не война вроде. Войну пережили.

– Вот-вот. А водку не переживем. Она нас переживет, если не остановимся. Что там дальше писали, Тарасовна?

– Для угасания нации надо выпивать 8 литров алкоголя на душу населения. А у нас 15.

– Это как «на душу»?

– А так. И на младенца, и на старика поровну.

– Не шутишь, Тарасовна?

– Так ведь не до шуток. Каждый вечер на мне эти литры разливаются. Скорее бы зима. Ведь пьют каждый вечер. Бутылок подо мной – полюбуйтесь! В 1914 сухой закон приняли, так и выпивалось тогда всего 4,8 литра на душу. А сейчас никто и не чешется!

– Так ведь и Горбачев устанавливал сухой закон, а что толку?

– Был толк! Был. Продолжительность жизни увеличилась, преступность сократилась.

– Были и перегибы, виноградники вырубили. Зачем?

– Были. Да и не объяснили людям ситуацию. А слово «борьба» людям надоело. Надоело бороться. Хотелось просто жить.

– Да, а какая жизнь? Ведь все преступления по пьянке совершаются. Вон вчера в двенадцатой квартире пили, потом какой – то чумной за добавкой помчался, а потом заварушка такая! Неотложку вызывали. Пьяная драка.

– Эх! Молчите. В тюрьме мужики у нас дольше живут в три раза! Это факт. Статистика. Там не пьют в таких количествах. Вот вам и сухой закон.

– Вот выпускной был недавно. Всю ночь гуляла молодежь. Да не просто гуляла.

– Я, кстати, из той же газеты прочла. Решили подсчитать, до какого возраста доживут выпускники этого года. В Англии до пятидесяти лет доживут девяносто процентов детей, а в России всего сорок.

– Остальные станут алкоголиками?

– Да в том то и дело, что нет. Алкоголиков из них всего 2-3 процента, а остальные просто пьющие, празднующие все праздники, встречи, юбилеи, те, которые по сто граммов за ужином, те, которые невинно пивка с рыбкой, те, кто на рыбалке «Как не выпить?».

– А те, кто под борщ горилку и под шашлычок коньячок?

– И эти! Водка так прочно вошла в культуру, что без нее не мыслят ничего! Трезвенник считается ненормальным человеком, не таким, как все. Смотрят на него, как на шпиона.

– Это точно. Не пьет, значит болеет. Смотрят с жалостью и сочувствием на бедолагу.

– С ног на голову перевернулось.

– Да Россия всегда пила!

– Неправда ваша. В деревне пьяница был один. И все его жалели, жене и детям помочь старались. А теперь ни то, что пьяниц, деревни нет. Вымерла деревня. Сначала мужики вымерли, а потом и деревня матушка. Кормилица наша.

***

Петр Палыч доехал на трамвае до конечной и пошел к автобусной остановке. Болело сердце, тяжелым камнем бухало под лопатку. Но водка в кармане рюкзака придавало бодрости и уверенности. На остановке было много народа, в основном толпились дачницы - женщины в платочках с сумками на колесиках. Мужчин не было. Палыча встретили неодобрительными взглядами. На дачника он походил мало, а если и дачник, то понятно какой. Тот, который не против чужим поживиться. Да еще из кармана его видавшего вида рюкзака выразительно подмигивала бутылка.