Чтение онлайн

– Чего ждем, бабулечки?
– бодро поздоровался с дачницами.

– Тоже мне, внучек сыскался, - отозвалась женщина в зеленой горошковой косынке, - тебя дожидаемся. Давно никто не шнырял по грядкам.

– Ты че, красавица, я домой еду, в отчий дом.

– То и видно, что в отчий дом! Ждет он тебя, с бутылкой, да не дождется никак.

– А ты не смотри, может это вода!

– Может! Сам сказал «может». От тебя водой разит за версту. С чертова родника.

– Эх вы, бабы. Вам бы только обругать. А я ведь, правда, домой. На Кудиново будет автобус?

– Будет, куда он денется. Через минут десять и будет. А там куда?

– Я родом оттуда. Дом возле леса.

– Развалюхи там возле леса, а не дома.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, раз говорю. Сама оттуда.

– Вот и хорошо, вот и поедем вместе.

Женщина бочком отдвинулась, а потом и вовсе отошла к киоску, подволакивая свою сумку на стершихся колесиках. Там она долго разглядывала пестрое содержимое – бутылки с водой, пивом, коктейлями, ворохи жвачек, чипсов, сухариков, рыбок к пиву.

– Слышь, красавица, - Петр Палыч подошел к киоску, - а ты сама не из Кудинова? Что-то ты мне знакомая?

– Я же сказала - оттуда, только давно в городе.

– Так, и я оттуда. Петька Иваненков.

Женщина удивленно перевела взгляд с витрины на Петра, всмотрелась, словно припоминая, сморщила брови и, пораженная неожиданным открытием, прошептала, чтобы не слышали остальные дачницы:

– Сынок тети Кати Иваненковой? Царствие ей небесное. Она же крестная моя. Стой! Ты же Пашкин брат. Точно! Вас же двое было.

– Помер Пашка. Один я остался. – Петр Палыч привычно всхлипнул.

– Слышала! Он же в вашем доме обитал несколько лет. Подремонтировал немного, обжил. Если бы не пил, цены бы ему не было. Руки золотые. У вас же еще и сестра была, Лида! Она лет на пять старше меня была.

– Лида в Сибири, замуж вышла за военного. Там и живет. – Петр Палыч решил не рассказывать про Лиду. У этого киоска, рядом с любопытными дачницами не хотелось о больном.

– А ты чего в деревню? Дом проведать?

– Я, может, жить там хочу.

– Жена выгнала?

– Да при чем тут жена? Тянет туда. Тянет.

– Эх! С бутылкой на пару ты там ноль. Ноль без палочки. Там мужик нужен. Вот толку, что я туда езжу который год. Толку никакого. Мужа у меня нет, а женские руки – они так. В этом году один Филимоныч с конем на три деревни вокруг. Пока дождалась картошку посадить, думала, кончусь. Так с бабками и воюем. Каждый год говорю себе: «И зачем мне эта картошка? Куплю два мешка, хватит на зиму. Дочка в Москве, и слышать не хочет. А как представлю, что земля моя бурьяном зарастет, душа кровью обливается. Я на этот бурьян смотреть не могу. Больно.

– Так ты одна?

Женщина рассмеялась:

– А ты посвататься ко мне хочешь? Прямо тут? Эх, милок! Спасибо. Был точно такой же труженик рядом. Тяжелее рюмки ничего не поднимал, хозяин. Нет уж, спасибо.

– Что ты сразу! Я, может, без деревни загибаюсь. Может, и пью оттого. Город съел меня с потрохами.

– Диванный ты. Что я не вижу? Ты же трудиться отвык. Привык на всем готовеньком. На кнопочку нажать – футбол по телевизору. Молочка, хлеба из магазинчика, хотя какое молочко? Другое любишь.

– Как хоть зовут тебя, провидица?

– Надежда. Клепикова? Не помнишь?

– Нет. Малыми были с Пашкой. Нас же тетка забрала после смерти матери. Оторвались от родного угла с мясом.

– Да я у вас часто бывала! К крестной бегала. С косичками светлыми.

– Стой! - потер себя по лбу.
– Надюшка – рыбья юшка?

– Вспомнил? И как уху варили у речки, вспомнил?

– Вспомнил. Мы ж тебя с Пашкой так прозвали. Ты ж уху такую сладкую варила.

– Так уж и сладкую!

– А то… Мы же с Пашкой в тебя влюблены были. Даже подрались. А потом решили – ни мне, ни ему. Друг другу поклялись в твою сторону не смотреть.

– А я помню, как вы ружье купили. За клюкву. Все мальцы в деревне вам завидовали. А вы его хранили на сеновале, чтобы мамка не забрала.

– А ты про ружье как прознала?

– Вы мне и рассказали. Помнишь, возле речки шалаш у нас был?

– Был шалаш. Эх, Надюшка! – Петр Палыч всматривался в лицо нечаянной спутницы.

– Что, постарела? Не узнаешь?

– Есть немного. А глаза твои.

– Выцвели, как ситцевое платье.

– Зеленые. Не выцвели. Красивые.

– Да ладно, не сочиняй, чего нету. – Поправила косынку.
– И ты, Петя, лучше не стал.

– Время.

– Да какое время? Это же расцвет для мужика. Время… На охоту то ходишь?

– Да нет. В Гринпис записался. Слышала? Зеленые.

– Это в смысле «зеленый змий»?

– Не. Животных люблю. Так что лисы тебе на воротник не дождаться.

– До сих пор жду.

– Ладно тебе, Надюха, ты и без лисы на шее красавица.

– Я знаешь, как горевала, когда крестная умерла да вы потом уехали.

– Правда?

– Правда! Вы мне с Пашкой оба нравились. Теперь уже можно сказать, столько лет прошло. Да и Паша - царствие небесное…

– Да, дела. А твои старики?

– Мои пять лет назад, тоже друг за другом. Пока жили в деревне, легче мне было. Родной угол был в порядке. Батька до последнего постукивал, поправлял. Он у меня хозяин. Да Бог сыновей не дал. А я что? Одни руки. Мой не работник был. Потом хотела дачникам продать, да рука не поднялась. Пока стоит хата, и я хожу по земле.

– Эх ты, Надежда. Имя у тебя какое.

– Какое?

– Красивое.

– Ладно тебе. Автобус. Поторопись, а то не влезем.

Петр Палыч неожиданно подхватил сумку Надежды и припустил к остановке.

– Эй, стой, да она легкая!

– Ничего! Помогу.

Надежда засеменила следом. В переполненном автобусе стояли рядом. Вскоре возле Петра образовалась пустота. Запах перегара действовал на народ, как раптор на комаров.

Надежда отвернулась к окну. Автобус выезжал из города, не спеша. Полчаса в дороге она любила смотреть в окно. Любила это возвращение домой, наизусть знала каждое деревце, каждый поворот. Сейчас смотреть в окно мешал мерзкий запах перегара. И зачем только заговорила с этим опустившимся мужичонкой? Ведь от того Петьки, по которому сердечко ее сохло, ничего не осталось. Пусть бы ехал себе. Она незаметно стала рассматривать неожиданного попутчика, пытаясь найти что-то хорошее. Давно нестриженные волосы, да еще и немытые. Небритость трехдневная. Футболка затрапезная с растянутым воротом. Жена, если таковая имеется, давно перестала за ним ухаживать. А глаза, и брови, и нос Петькины. Если присмотреться – он. Тот - вихрастый охотник. Только время, конечно, подпортило Петьку, здорово подпортило. И зачем остановилась? Она ведь никогда не останавливалась рядом с алкашами. Один вид их вызывал жалость и протест одновременно.