Чтение онлайн

 

«Здравствуй, братик мой Петруша!

Прости, что потерялась, не пишу, да и ты не пишешь. Да и пишу не от хорошей жизни. Болею. Не знаю, сколько мне осталось, братик. Уйду скоро к папке, к мамке, к Павлуше. Один ты останешься на белом свете. Обо мне не плачь, свечку в церкви поставь, все радость будет. Пишу так, потому что знаю, врачи даже оперировать отказались. Так что панику я не навожу понапрасну, не думай. А пишу тебе, братик мой, потому что важное дело тебе поручить хочу. Ты же наш старый дом помнишь? Я и не знаю, жив ли он. Мне мама приснилась, Петруша. В платочке, в платье темно-синем с воротничком в горошек, помнишь? Снится мне, что стоит она возле яблони в саду, смотрит на нас. Я самая первая иду по дорожке. А она мне:

– Лидочка, дочка. Нельзя тебе уходить, потерпи, голубка моя! Павлушу потеряли, давай хоть Петрушу спасем!

А я ей:

– Как, мамочка? Я его двадцать лет не видела, даже Павлушку проводить не смогла. По нашим временам разве осилишь эту дорогу?

– Знаю про ваши времена. И войны нет, а худо живете, умираете от водки да хворей. Да ни об этом я, Лидочка! Напиши Петру главное. Вы не помните, маленькие были. Как церковь нашу разрушили, мы с бабами иконы по домам разнесли. Я унесла Неупиваемую чашу. Пьянство – беда наша. Отец пьяный вечно. Да Пашка с Петрушей не трезвее. Икона эта – целительная. По вере чудеса творит. По вере. Я, как заболела, перед больницей на чердак унесла: и икону и Евангелие. Побоялась. Мальчишки стеснялись, если кто в дом входил, особенно учительницу стеснялись. Подумала я – вдруг придет, чего мальчишек мучить. Не понимают, сердешные. С больницы то я не вернулась. Нельзя, чтобы она пылилась на чердаке. Дом наш скоро завалится. Я знаю, вижу. Покосился весь, горемыка. Крыша вот-вот рухнет. А икона в рушнике завернута, а сверху в мешке холщовом, а мешок это в старом ящике. Напиши Петьке. Пусть съездит, заберет Матушку оттуда.

– А что же ты Петьке об этом не скажешь?

– Да разве до него достучишься?.

Вот так вот, Петенька. Я как проснулась – сразу тебе письмо написала. Прости, братик, если что не так. Наверное, не свидимся мы. Что приедешь прощаться со мной – не надеюсь. Ты хоть в дом наш съезди, выполни просьбу мою последнюю. Мою и мамину. Спаси тебя Господь, братик мой. Я ведь тебя очень люблю. Редко говорили мы друг другу об этом, а жаль. Помню, после войны – голод. Вы родились с Пашкой маленькие, в чем жизнь держалась? Мамка вас в валенки новые засовывала и на печку. Так и выходили мы вас. Так и стоите в глазах: два валенка, а из них головенки кругленькие в платочках торчали. Пашка крикун был, а ты спокойный, Петенька. Я тебя , помню, возьму на руки и пою. А ты глазки свои синенькие распахнешь и слушаешь, слушаешь. Хлебушка пожую тебе в тряпочку вместо соски. Хороший мальчик был, ласковый. Думаю, что ты и сейчас такой, и ничего не поменялось. Целую тебя, братик.

Лида.

 

Петр Палыч стоял на ступеньках, прижав письмо к груди. Слезы текли по небритым щекам, а он ничего не замечал. Не заметил соседа Василича с пятого, который шел выносить мусор. Протиснулся мимо, спросил:

– Палыч! Ты чего? Случилось что?

Петр Палыч словно очнулся:

– Да все нормально, Василич.

– Ну-ну, ты, если что… того… не стесняйся.

– Василич, займи пятьдесят рублей, горе у меня, сестра помирает!

– Ты че! Ты же вроде один остался. Пашка помер.

– У меня сестра в Омске. Лидка. Любимая! Она меня вырастила, на печке, в валенке! – Петр Палыч заплакал, просто, без всякого стеснения.

Василич горестно сплюнул на ступеньки:

– Ну-ну, не плачь, есть у меня заначка, щас принесу, погодь тут.

Петр Палыч аккуратно вложил письмо в конверт, сложил пополам и всунул в грудной карман рубахи, еще и пуговку застегнул, чтобы наверняка. Василич обернулся быстро. Протянул сложенную вчетверо купюру, видно место для заначки было уж очень маленьким.

– Спасибо, Василич! А ты что дома?

– Да работаю теперь через день. Выходной.

– Так может, давай? Со мной?

– Не! Моя Катястрофа на даче ждет. В семь автобус. Надо помочь, забор подделать.

– Да подождет твой забор, Василич! Горе у меня.

– Ну, давай, сгоняй за чекушкой. Я тебя тут подожду.

– Да что нам чекушка на двоих. Чего смеяться. Сбегаю за нашей, за пролетарской, на пятый этаж.

– Не подохнем от нее? Мне забор подделать. Катька ждет.

– Не подохнем. Фирма «тетя Мотя». Не водка – класс!

 Петр Палыч обернулся мухой на пятый этаж - тудаобратно – не привыкать. Даже тридцать рублей сэкономил. Сели на скамейку. Выпили. Молча.

– Ты, слышь! Не горюй. Жизнь – она такая.

– Да, Василич. Знаю. Я привык. Все уходят. Сначала отец. Мы с Пашей совсем малые были. Под корень нас тогда. Потом мать. У тебя родители живы?

– Да где там! Уже двадцать лет, как сирота.

– Вот –вот. Сирота. Хоть и сам седой, а сирота. Пока родители есть, у тебя стена за спиной. А так – один в поле. Была Лидка, хоть мы и далеко были. А теперь и Лидка уходит.

– Жизнь – она такая… Ты прости, Петруха, поехал я. Забор. Да и Шурин меня ждет. Кабанчика завалить надо. Дела.

– Постой, Василич, деньги остались еще на одну. Повторим!

– Не, Петруха. Не могу. Дела.

– Счастливый ты, Василич! В деревню. Кабанчик. Есть ли та деревня сейчас?

– Моя есть. Правда, в три раза измельчала. Да летом дачники понаехали. Огороды. Жизнь идет потихоньку. А твоя?

– Моя? Не знаю. Да я и не был там давно. Хата моя, наверно, скоро завалится совсем.

– Во! А ты сидишь тут. Чего сидишь? Поезжай. Хоть посмотри!

– Точно, Василич! Надо ехать! Надо. Я ведь письмо получил. Письмо! – Петр Палыч полез в нагрудный карман рубашки, достал аккуратно сложенный конверт, подал Василичу:

– Вот, читай!

– Да ты че? Личное?

– Читай-читай, не бойся.

Василич долго шевелил губами, в конце даже слезу смахнул. Помолчал, крякнув, словно рюмку проглотил.

– Да, дела, Петруха! Ехать тебе надо. Ехать.

– Ну, бывай. Спасибо.

– Бывай.

Палыч метнулся к подъезду, привычно отмерил шагами ступеньки подъезда. Зина собиралась на работу, причесывалась у зеркала в прихожей.

– Зина! Я в деревню еду! Письмо от Лиды получил. Срочно!

– И что у тебя срочно? С утра уже зенки залил. Срочно!

– Говорю срочно! Письмо от Лидки получил.

– Отыскалась сестрица? Чего надо?

– Чего надо! Чего надо! Ничего не надо. Помирает Лидка. – Петр Палыч заплакал.

– Да ты че! Как? – Зинка застыла с лаком для волос в правой руке.

– На, почитай письмо.

 Зинка пшикнула лаком по рыжей челке, встряхнула головой, довольная результатом, взяла листок, исписанный аккуратным Лидкиным почерком, пробежала глазами и разочарованно положила на полку:

– Хороший мальчик! Ничего не изменилось! Приехала бы хоть раз полюбовалась бы на мальчика! Козлище пьяное! Мальчик!

– Ничего святого у тебя, Зинка!

– Да уж! А ты вижу сопли пьяные распустил! Икона! Куда ее? Продать, если старинная, да кому? Я уж думала – наследство какое!