Чтение онлайн

– Здесь Тайга, где медведь хозяин, а не студия Стивена Спилберга, где не только можно, но и обязательно надо:

– Улыбаться.

– Да, мил человек, здесь не у Проньки за столом - не обосрешься, - сказала леди, но почему-то с немецким акцентом, чтобы уж если да, то до конца:

– Да, буду.

– С такими медвежьими замашками вы распугаете здесь всех людей, - сказал сержант.

– Да?

– Разумеется.

– Тогда, можно я буду каждый раз тебя спрашивать?

– Что?

– Что мне сказать.

– Да, конечно, хотя я и сам не всегда уверен, что надо делать, а тем более, сказать.

– Может быть, тогда я буду курировать твоё поведение, и твои тексты?

– Тексты?

– Да, я умею читать, и более того, знаю, что здесь снимается кино.

– Ты хочешь сниматься?

– Думаю, я буду просто контролировать твои тексты. Ты будешь, прикованным к скале Прометеем, а я буду приходить к тебе в полночь приносить еду, а за это ты дашь мне возможность, править тот бред, который будет давать тебе режиссер, и ты будешь говорить вполне приемлемые разумные вещи.

– Меня еще не взяли.

– Да?

– Да, он еще думает.

– Да?

– Да, думает, моя фактура недостаточно подходит для этой таежной местности. Голливуд - говорит - сам делает из любителя горяченького звезду джаза, а здесь:

– Надо думать не только головой, но и...

– Жопой, что ли?

– Почему именно жопой?

– Так говорят.

– Кто, медведи в лесу, когда им страшно?

Машинист подумал, что это, возможно, и есть та немка, которую все ищут, и решил пока не выгонять ее, но не из кабины, а из паровоза, в том смысле, что:

– Бросай пока уголь в топку паровоза.

– Куда?

– Туда.

– Куда, туда?

– Дура лесная, - сказал про себя машинист и, открыв топку, и оторвав рукав у одной из ее курток, которые штуки три-четыре-пять была надеты на ней одна поверх другой - бросил в огонь.
– Туда бросай.

Она посмотрела на искалеченную куртку, на огонь, пожалела куртку, которую только недавно купила, ну, не купила - так подарили медведи после того, как поймали и посадили на цепь последнего в этой местности охотника за их личными шкурами и маленькими детьми, когда они еще только родились в этом году или только еще в прошлом. В общем, эта была вполне импортная куртка работорговца, не адидас, но где-то близко, в том смысле, что тоже самое только по-японски. Как тогда говорили:

– Куда едем?

– В каком смысле?

– На Ближнюю, или на Дальнюю, - имеется в виду: дачу.

И если оказывалось, что на Ближнюю, то махали руками и ногами от смеха, ибо очень радовались:

– Если на Ближнюю, то сегодня еще точно - не расстреляют.

– Плохой смех, - сказала она.

– Почему это?
– спросил солдат.
– Мне весело.

– Да? Тогда мне просто неудобно быть грустной в твоем присутствии, - и сняв с его лысой башки пилотку - как будто примерить - бросила в топку паровоза, да так далеко, что достать ее без кочерги не было никакой возможности, да и с кочергой, в общем-то, бесполезно, ибо, ибо... так можно и гимнастерку с орденами потерять, пока лазишь в ней по горящему белым пламенем топочному пространству.

Немного подушив пришелицу, приказал коротко:

– А теперь бери совковую лопату и бросай уголь.

– Куда?

– Туда!

– Так открывай и закрывай тогда топку, пока я ее натапливать буду.

– Откуда знаешь, что топку надо сначала открывать, а потом закрывать?

– Не помню, но кажется, видела.

– Где?

– Во сне, однако.

Кот-Штрассе сразу сказал, что это:

– Дочка штандартенфюрера, - расстрелянного здесь недавно, - еще до войны.

– Она этого не помнит, - сказал Степа.

– А ты ее спрашивал?

– О чем?

– Спроси: есть ли у нее родственники в Аргентине.

– Дурак ты, Вовка, она и так ничего не помнит, а ты хочешь, чтобы забыла и то, что еще может вспомнить.

Переполошились все парочки, и сестры Мироновы-Голубкины, и Тетя с Мотей - несмотря на то, что вообще не артисты, а с другой стороны:

– Какая разница, - если всё равно никому Оскар не дают, а взять отсюда самим - руки коротки.

И Грейс - тоже несмотря на то, что не имела пары, обрадовалась, что подстраховалась:

– Устроилась на кухню зав производством и поваром с уборщицей в одном лице, - а иначе могут и охграбить на роль, Ту роль, то хоть эта да достанется.

– Лучше вообще без конкуренции, - сказала она конфиденциально, - только боюсь не дадут тогда дотации из Евросоюза, как малоимущим. И чтобы поддержать своё реноме на рандеву с Леснихой-Медведицей в присутствии машиниста, вырвала назад немецкую разрисованную кастрюлю - правда, с отколовшейся уже кое-где эмалью и уже без картошки - пустую:

– Не шибко тут, - выйди вон из дверей.

– Зачем?

– Ты вообще, что ли ку-ку, не понимаешь, зачем выходят в таких случаях?

– Не уйду.

– Почему?

– И знаешь почему? Не думайте, что я испугалась, он будет тебя бить, но только не в моем присутствии.

– Кто тебе сказать, что мы бьем друг друга?
– спросила Грейс.
– Медведи?

– Естественно. А вы думаете, они ничего не понимают? Еще как понимают.

– Что они понимают? я не могу понять.

– Что вы принципиально против секса.

– А вы?

– Понимаю.

– Да? Ну, хорошо, покажи, на что ты способна.

– Не при всех же.

– Так Не При Всех и я хотела, но ты говоришь, что это не секс, а так только обсуждение посева кукурузы после партсобрания.

– Здесь есть партейные?

– Ты права, нет конечно, все уже в образе, и действительно ходят, как разбойники, но уже не с большой дороги, ибо:

– А дорог-то здесь мало, - более того: вообще одна - железная.

– Тем не менее, - продолжала она, - беседу чисто вдвоем мы не называем сексом, а только...

– Как? Пере-пи-хон?

– Нет, я тебя умоляю, пусть она выйдет.

И когда лесная леди покинула кибитку, улыбнулась ей вслед:

– Ведьма Лесная. У нее, наверное, и органов половых нет, ты не проверял?

– Ты что, я боюсь.

– А меня ты не боишься?

Вошел Ми Склифосовский. Сел на диван, тяжело вздохнул, но в тоже время, как будто снял с плеч тяжелую ношу, ибо его дочь тоже приехала, сняла с себя продюсерские возможности, и хотя еще не высказалась категорически, но тоже намекнула: