Чтение онлайн

– Продайте свой великолепный ресторан Ван Гог, и деньги-то будут, - сказал Кот.

– Всё!
– ты меня достал Кот-Жмот, - и Грейс бросила в него.
– Что? Не все даже поняли. Это была желтая, но не как у железнодорожного работника, а более-более желтая, как кувшинка Моне на его личном болоте, куртка из прочного материала для:

– Борьбы Дзю До.

– Мама Мия!
– ужаснулись некоторые, - когда она только успела им заняться, ибо дети, кино, спектакли, например, Дядя Ваня, передача на Нью-Йорк Сити о том, как из простых итальяно-руссо продуктов приготовить вкусное - как для самой Марии-Антуанетты в роли Кирстен Данст, или наоборот - пирожное с желтой малиной, имея при этом в виду Кремль за своей спиной в роли Картины Репина:

– И мы сюды-твою доплыли, наконец, - как когда-то Джеймс Кук до благословенного Кенгуру, которого бог назвал еще раньше, но по ошибке:

– Корова.

– Просто на-просто, Лиловая Корова, - сказал кто-то, а именно Майор-Таракан-Германн, и добавил - правда не своим голосом, а голосом одной из подсобниц на лесоповале этого Архипелага Гулага:

– Вот и к нам пришла Желто-Фиолетовая армия.
– А что это значит, кроме любимых цветов импрессиониста Клода Моне - никто не понял. Но надо было со вздохом считать, как предложила Грейс:

– Мне это нравится.

– Я согласен, - сказал Желтый Кот, - ибо через пару минут это, как началось - так и кончится.
– И поманил согнутой и разогнутой несколько раз ладонью, как он выразился, сопроводив эти жесты:

– Иди сюда Кулинарная Сеть, ибо я звал тебя, и:

– Рад, что вижу-у!

И она побежала, как будто хотела убить не простого Кота, а Билла, точнее, с Биллом вышло по-другому:

– Пять шагов за горизонт сердца, ибо оно уже было быстро вывернуто Черной Мамбой из его груди, а:

– На своего первого настоящего тренера, которому Гадюка уже после этого не дожарила рыбку, и он умер, правда, с проклятиями в ее адрес.

Но не добежав немного Грейс поняла, что не видит перед собой ничего, кроме этого желтого цвета. Как будто оказалась в не приемный день на семи гектарах Познера, где было много, много:

– Ранункулусов, - любимых иво детей.
– Ибо человек хоть когда-нибудь закончивший биофак МГУ не может забыть их:

– Всю оставшуюся жизнь.

– Она теряет сознание, - сказал Германн. И спросил, склонившись над ней, и поводив средним пальцем туда-сюда: - Контузии были?

– Только свадьба.

– Значит, были, - сказал Кот, который исчезал на пару минут, то теперь все думали:

– Это только лично им показалось.

– Обо, обо, - сказала Грейс заплетающимся языком.

– Что она хочет сказать?
– решила прояснить Тетя, боясь, как бы и с ней сделали тоже самое.

– Она хочет сказать, что обозналась, - сказал, вернувшись с большой кружной кофе с коньяком Мартель Михаил.

– А может:

– Обожаю!
– прозвучало из-за спин резюме Кота Штрассе.

Грейс забеспокоилась, задвигалась на шпалах всем телом, и вырвала из своей груди правду:

– Обосрался и убежал.
– И даже на некоторое время совсем разговорилась:

– Ты у меня Котище так побежишь, что Фишман обгонишь, - не растеряв ни одной ягоды брусники.
– И добавила: - Простите, друзья, у меня желтые с фиолетовым обрамлением круги в глазах.

– Отходит, - сказала Тетя.

– Куда?
– не понял Германн.

– Одно из двух, - ответил Михаил: или к Вергилию с Данте, или к Петрарке с Лаурой.

– Они там не были, - сказал кто-то.

– Тогда остаются только Орфей и Эвридика.

– Не думаю, что там так мало народу побывало, - сказал Германн.

– Сколько?

– Больше, и намного.

Должны были прислать поэта на бытописание этого Транс-Сиба, хотели позвать, как всегда Евтушенку, но уехал в городок-игрушечную табакерку, и более того, хромает, а теперь уж, идет информация:

– Потерял ногу, - и злые языки добавляют:

– В поединке с Бродским.

И таким образом, этого Бродского и ждали.
– Ибо такова не только жизнь, но и ее логика:

– Если не тот - значит другой.

И действительно, пришел один руболес и сказал, что он и есть тот Бродский, которого все ищут.

– Тугаменты!
– рявкнул Михаил.

– Их есть у меня, - сказал парень, и снял фуражку, как будто перед ним был не простой режиссер, а великий князь Михаил Александрович, вроде бы уже убитый, но если людям сказать, что помиловали, и тайно послали сюда, в ссылку, как передачу:

– Съедите - съедите, а если нет - пусть, как все работает на лесоповале.

Михаил Маленький, исполнявший роль Ми Склифосовского, стразу так и спросил:

– Князь?

– Я?

– Ну не я же.

– А похож, честно, если бы у вас точно был роллс ройс, я бы так и сказал решительно:

– Великий князь Михаил Александрович - это вы, и никто больше.

Подошел Шико-Колыванов с молвил:

– Он всех так называет.

– Не всех, тебя не называл, - негромко высказал свое мнение ссыльный.

– Называл, но я ему запретил, - сказал Шико.

– Почему?

– Боюсь, как-нибудь под горячую руку, расстреляют заодно с ним.

– У нас всегда горячие руки, - заметил Германн, и мысленно обнял свой ТТ в кобуре обеими лапами.

– Ладно, читай стихи, и если я их пойму - буду называть тебя:

– Романов-Бродский.

– Если нет?

– Наоборот: Бродский-Романов.

– Я не Романов, сколько можно повторять?

– Вот как скажу хватит - так и перестанешь, - рявкнул Германн Майор.

– Ладно, ваша взяла.

– Моя всегда берет.

И значит проорал:

В этом сиплом хрипении

за годами,

за веками

я вижу материю времени,

открытую петухами.

– Всё?
– спросил ММ.

– Да, пока что всё, добрый человек.

– Спасибо, что недолго.
– И добавил: - Ладно, переведите его в пищеблок, пусть картошку чистит.

– Я не умею картошку чистить, - сказал поэт.

– Почему?

<