Маяк на краю света
Шрифт:
Вернул домой ни с чем, даже рыбы не добыл толком. Ладно хоть люди не послушались гордеца Алво и возы с едой обратно не отправили. Этот год пережили, а на другой стало полегче. Ну как полегче, с долгом-то…
Год спустя дружина и главы рыбачьих деревень стали говорить, что надо бы Алво и его команду похоронить как ушедших в море и возвести Нао во главу Ратторы. Но младший Рат взбеленился. Заявил, что в смерть брата не верит, волосы отрезать и сеть плести не станет, и во главу дома не встанет. Не на того напали! Так и оставался наместником. И когда власть над Ратторой дом Каар захватил, и когда тот дом распался. Лучше бы и дальше оставался наместником, но нет, стукнуло ему в голову стать главой приморья под старость. Вот все и сломалось. Проклятое это место — главенство в доме Рат.
— А что за сеть? — дописав последнее предложение, спрашивает Оливер. — какой-то обычай?
Кажется, он слышал что-то похожее от Маячника.
— Обычай, — отвечает Мира. — Когда рыбак уходит в море и не возвращается, его родственники отрезают волосы и плетут из них сеть, чтобы выловить душу умершего и привезти домой. Нао Рат тогда всем показал, что волосы ему важнее души брата, за это и поплатился. Его, когда казнили, со скалы в море скинули. Можно сказать, вслед за братом ушел и не вернулся. Вот как жизнь поворачивается, летописец.
Олли молчит. А что еще тут скажешь?
Глава 8. Безумный Рат
Под утро Оливеру приснился сон. Он был Нао Ратом, главой Северного приморья, и его вели на казнь.
За пару минут до конца он смотрел в светлеющее небо и с отрешенным удивлением думал, что жалеть ему почти не о чем. И уже не придётся. Пусть он не сделал всего, что хотел, но все решения принял сам, и в выборе никогда не сомневался.
И вот теперь его дом, как никогда сильный и независимый, казнил своего дракона. Драконоборцы, в окружении половины людей Ратторы пришли на Прощальный утёс, чтобы посмотреть, как их поверженного главу сбросят вниз. Не разобьётся о скалы, так уйдёт на дно — утёс возвышался над морем на три дюжины метров и уходил в неизведанные глубины.
Его обвиняли в пособничестве Каару и в предательстве родины, и в преступления против людей Нового приморья. Что с них взять. Они боялись его и до последнего травили ядом раттаны. Но убить своими руками так и не решились. Забавно.
Пока читали приговор, он стоял, скованный по рукам и ногам. Смотрел на восходящее солнце и далёкие тонкие перья облаков. Какой, наверное, хороший, погожий будет день сегодня. Лодки украсят цветами, и алые флаги Нового Приморья будут реять на улицах. Люди будут веселиться. А о нём вскоре забудут. Останется только образ подлеца и убийцы, да разорванный флаг дома Рат с «какой-то треской»…
И всё-таки, он не жалел.
— Твоё последнее слово?
Он посмотрел на своих людей, усмехнулся и медленно покачал головой. А потом сделал шаг. Единственный шаг назад.
Волны сомкнулись над его головой. Какое-то время свет солнца ещё был виден сквозь толщу воды, а потом тишина и море поглотили его окончательно.
***
Но всё же что-то осталось. Придонной тьмой скользило в морских глубинах, пугало рыб. Оно не было драконом и уж, тем более, не было человеком. Ничего не хотело и ни к чему не стремилось.
Пока не услышало, как наверху, над самой водой, кто-то поёт смутно знакомую песню. Песня была бойкая, грозная, дурацкая и абсолютно неприличная. Когда-то ее сочиняли в обиду, а вышло так, что на радость. Певец уплывал, голос звучал все тише а так хотелось дослушать!
И тогда что-то, бывшее некогда наместником, главой и врагом Северного приморья устремилось к поверхности.
***
Утро подкрадывается незаметно. Солнце встанет еще не скоро, а небо так плотно набито тучами, что кажется и птице между ними не пролететь.
Мирата открывает глаза и прислушивается. Ветер стучит ставнями, рядом сопят коты. В комнате такая холодина, что дыхание тут же становится облачками пара, но Мира хорошо переносит холод. Это бедняга летописец сбежал в домик, утащив из «гнезда» почти все одеяла.
И все-таки что-то ее разбудило.
Мирата встает, накидывает грубую теплую хозяйскую куртку и зажигает горелку, чтобы согреть воды на чай. Пока крохотный чайник закипает, Мира ищет заварку. Этого добра у Лохматого вагон: и большие скрученные листья, и маленькие зеленые завитки, и черная с красным отливом пыль, и изумрудная крошка. Есть чай, сбитый в плотный кирпич, есть связанный в кокон, который в воде раскроется золотым цветком. Есть чай, который не чай, а красный куст, лепестки цветов, а то и вообще кора. В отдельной баночке у Лохматого лежат неопознанные крохотные ракушки и зернышки. Впрочем, это мог напутать и не вернуть на место кто-нибудь из гостей, а Лохматый попробовать и порадоваться.
Но Мира останавливается на обычных темных листьях, от этих хотя бы знаешь, чего ждать. Она кидает их в чашку, заливает кипятком и накрывает крышкой.
По ногам сквозит, будто кто-то забыл закрыть окно на винтовой лестнице, и Мира отходит к топчанам, ибо подлые сквозняки в разы хуже честных злых ветров. Однако, тянуть холодом не перестает. Бывшая ученица Маячника глядит под ноги и видит, как воздух сам собой сгущается в тощего черного кота. Когда Мира притопывает на него ногой, он не отскакивает, а плавно смещается в сторону, слегка размываясь, словно дунули на облако тумана.
— Мяу-яу-яуууу, — тянет кот и отбегает к двери, ведущей к лампам.
— Да ладно! И что ты хочешь мне сказать, иммигрант нелегальный?
Мира ставит кружку на стол, про себя прикидывая, как лучше поймать ветер, притащенный летописцем.
Кот с прищуром смотрит на нее, вякает и пару раз когтит лапой дверь.
Мира делает вид, что идет открывать, но в последний момент быстро наклоняется и подхватывает кота под тощее брюхо. Сквозняк разражается пронзительным мявом и развоплощается. Мира тихо ругается. Да уж, без особой сети старого Улава здесь не обойтись!
Вот только что этому дармоеду у ламп понадобилось? На всякий случай Мира открывает дверь и выходит на смотровую площадку.
— Рвааань в твои сети, — выдыхает она. — Началось.
***
Олли вздрагивает и просыпается, хватая ртом воздух. И тут же получает когтистой лапкой по носу. Маленькая кошка Тиша, которая обычно лежит в голове на подушке, сегодня легла летописцу в прямом смысле поперек горла. Оливер своим пробуждением ее потревожил, вот и получил. По крайней мере, в глазах Тиши нет ни капли вины.
— Ну спасибо, — выдыхает Олли, потирая поцарапанный нос. Он пытается вспомнить, что ему приснилось, и никак не может. Точно что-то неприятное.
Летописец запоздало понимает, что Тиша, наверное била лапой не его, а кошмар. Сцапала и съела. Или прогнала. В любом случае спасибо ей за это!
Он оглядывается погладить бдительную стражницу, но черные пол-хвоста уже мелькают в дверях.
Кошка в прихожей призывает выпустить ее наружу, и Олли быстрыми перебежками (босыми ногами по холодному полу, бррр!) добегает до дверей. Снаружи, темнота, ветер и мелкий, но частый дождь.