Чтение онлайн

– Нет! – взмолилась Бранвен, вцепившись в мою тунику. Но было уже поздно. Я погрузился в бушующий огонь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЛЕПОТА

Голоса. Ангельские голоса.

Я сел. Это действительно они? Я умер? Темнота окружала меня. Темнота мрачнее самой беззвёздной ночи, которую я когда-либо видел.

Затем – боль. Она поразила моё лицо и правую руку, как бы говоря, что я всё-таки жив. Жгучая боль. И острая. Словно моя кожа была срезана.

Менее остро чувствовалась странная тяжесть на лбу. Я осторожно поднёс руки к лицу. Пальцы правой руки были замотаны, как и лоб, щёки, глаза – перебинтованы холодной, мокрой тканью, пахнущей едкими травами. Даже лёгкое касание через бинт резало острее ножа.

Тяжёлая дверь скрипнула. По каменному полу ко мне приближался шум шагов, отражавшийся от высокого потолка. Их ритм был мне знаком.

– Бранвен?

– Да, мой сын, – ответил голос в темноте. – Я счастлива, что ты проснулся, – но в голосе её слышалось больше сожаления, чем радости, подумал я, когда она едва коснулась моей шеи, – Я должна сменить твои повязки. Боюсь, это может причинить тебе боль.

– Нет, не трогай меня.

– Но я должна, если ты хочешь поправиться.

– Нет.

– Эмрис, я должна.

– Хорошо, но будь аккуратна. Мне больно даже сейчас.

– Понимаю, понимаю.

Я изо всех сил старался не шевелиться, пока она меняла бинты, прикасаясь ко мне осторожно, как к бабочке. В это же время она капала на мою голову чем-то свежим, как лес после дождя, и эти капли слегка успокоили боль. Чувствуя себя относительно лучше, я начал задавать вопросы со скоростью потока реки: «Как долго я спал? Где мы? Чьи это голоса?»

– Мы – прости, если больно – в церкви Святого Петра. В гостях у монахинь, живущих здесь. Их голоса ты слышишь.

– Святого Петра! Это же в Каер Мирдин.

– Так и есть.

Чувствуя холодный ветер от открытого окна или двери, я накинул грубое шерстяное одеяло на плечи.

– Но туда несколько дней пути, даже на лошади.

– Да.

– Но...

– Не шевелись, пока я не закончу

– Но...

– Тихо... так. Еще немного. А, вот здесь.

С моей повязкой упали и вопросы о том, как мы попали туда. Новый вопрос затмил все остальные. Несмотря на то, что глаза теперь были открыты, я ничего не видел.

– Почему так темно?

Бранвен не отвечала.

– Ты не принесла свечу?

И снова тишина.

– Сейчас ночь?

И всё равно она молчала. Где-то рядом послышались крики кукушки.

Пальцы моей свободной от бинта руки дрогнули, когда я дотронулся до пористой поверхности вокруг глаз. Я поморщился, чувствуя рубцы на кровавой корке и всё ещё горящую кожу под ней. Но я не чувствовал бровей. И ресниц. Я провёл руками по краям век, которые тоже покрылись коркой и шрамами.

Мои глаза были широко открыты. И совсем ничего не было видно. Содрогнувшись, я понял одну страшную вещь:

Я ослеп.

Стон вырвался из моей груди. Тут же закричала кукушка и я сбросил одеяло, не замечая боли в ногах, встал с койки, оттолкнув руку Бранвен, которая пыталась остановить меня. Я шатался меж камней, следуя за звуком. Затем споткнулся и упал на плечо. Опёршись руками о стены, почувствовал, как огромные камни давят на меня, тяжёлые и холодные, словно в гробнице.

Голова закружилась. Я почувствовал, как Бранвен подхватывает меня, услышал её приглушённые всхлипы. Снова оттолкнул её. Шагнув вперёд, наткнулся руками на монолит скалы. Песня кукушки доносилась слева. Пальцы неперевязанной руки нащупали раму окна.

Опёршись на подоконник, я пододвинулся ближе. Холодный ветер обжёг моё лицо, а кукушка пела так близко, что казалось, что я могу протянуть руку и дотронуться до её крыла. Впервые, как мне казалось за несколько недель, я почувствовал солнечный луч на своём лице. Хотя, как я не старался найти солнце, никак не мог его увидеть.

Сокрыт. От меня сокрыт весь мир.

Ноги дрогнули подо мной. Я упал на пол, а моё лицо – на камни. И я зарыдал.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДАР

В течение недель, складывающихся в месяцы, мои муки заполнили залы Церкви Святого Петра. Монахини, живущие там, открыли двери своего святилища из-за силы благочестия Бранвен и моих суровых ожогов. Должно быть им было сложно относиться с симпатией к женщине, которая целыми днями только молилась и заботилась о своём раненом мальчике, не занимаясь почти ничем иным. Что касается самого мальчика, то они старались избегать меня, а большего я не просил.

Вокруг были мрак и печаль. Я чувствовал себя младенцем, едва способным ползать по каменному полу комнаты, которую разделял с Бранвен. Мои пальцы запомнили неподвижные углы помещения, неровные линии раствора между камнями и одинокое окно, где порой я стоял часами, напрягая все жилы, чтобы увидеть хоть что-то. Но вместо света окно дарило мне лишь мучительную песню весёлой кукушки и далёкие звуки суматохи на площади Каер Мирдин. Изредка запах какого-то блюда, готовившегося в горшке, или аромат цветущего дерева достигали моего окна, смешиваясь с запахом тимьяна и букового корня, доносившегося со стола Бранвен, стоявшего рядом с моей койкой. Но я не мог выйти и добраться до этих звуков и запахов. Я был заключённым, запертым в своей собственной слепоте.

Два или три раза я собирался с силами, толкая руками тяжёлую дверь, чувствуя за ней лабиринт из коридоров и комнат-тупиков. Внимательно вслушиваясь в эхо своих шагов, я научился определять длину и высоту проёмов, а также размеры помещений.

Однажды я обнаружил лестницу, каменные ступени которой превратились с годами в мелкие углубления. Идя аккурат по стене, я спустился вниз, открыл дверь и оказался в благоухающем внутреннем саду. Мои ступни коснулись росистой травы, тёплый ветер повеял в лицо. Я вдруг осознал, как хорошо вне стен, на траве и солнце. Затем я услышал близкие голоса монахинь и ускорил шаг, желая скорее обнаружить их. Совершенно неожиданно я врезался прямо в каменную колонну, да так сильно, что упал и свалился в мелкий водоём. Попытавшись подняться, я уцепился за один из камней, обрамлявших пруд, но он оказался некрепким, и я снова упал. Левая сторона моего лица ударилась об основание колонны. Покалеченный и окровавленный, с порванными бинтами, я лежал там, пока меня не нашла Бранвен.

После этого я почти без движений лежал на койке в своей камере, убеждённый в том, что проведу остаток дней будучи бременем для единственного близкого мне человека. О чём бы я не думал, сознание всегда плавно возвращалось ко дню моей гибели. Взгляд связанной Бранвен, лежащей около дерева. Неистово вскипающая ярость. Смех Дитуса, переходящий в его же вопли. Языки пламени повсюду. Сломанные руки и искалеченное туловище, придавленное огромными ветвями. И крик мальчишки, осознавшего, что его лицо горит... мой крик.