Чтение онлайн

— Такъ какъ вы жаловались на меня за мою молчаливость сегодня, — сказалъ судья, — вы, быть-можетъ, позволите мн разсказать объ одномъ посщеніи короля, — это истинное происшествіе. Я какъ разъ вспомнилъ о немъ сейчасъ…

Она перебила его, смясь:

— Что за шумъ вы производили весь вечеръ тамъ, въ уголку? Разскажите-ка мн лучше объ этомъ. Я только хотла усовстить васъ, когда сказала, что вы молчаливы. Вы, конечно, опять злословили, не правда ли? Это, право, отвратительно съ вашей стороны, что вы передразниваете и высмиваете всхъ и каждаго. Это правда, что онъ страшно носится со своимъ желзнымъ кольцомъ, подымаетъ его, разглядываетъ, чиститъ его; но вдь очень возможно, что онъ длаетъ это потому, что съ кольцомъ связано какое-нибудь воспоминаніе; во всякомъ случа онъ совсмъ уже не такъ кривляется, какъ вы это показываете; нтъ, не отпирайтесь, я отлично видла. Впрочемъ онъ настолько высокомренъ и такой причудникъ, что онъ этого вполн заслуживаетъ. Но ужъ ты, Гудрунъ, со своей стороны вела эту игру слишкомъ зло; онъ наврно замтилъ, что ты смялась надъ нимъ.

Гудрунъ подошла, стала оправдываться, увряла, что это единственно только по вин судьи, который былъ такъ неподражаемо комиченъ; ужъ одна только эта манера такъ говоритъ о Гладстон!

— Шш-ш… ты говоришь слишкомъ громко, Гудрунъ; ей-Богу, онъ теперь опять услыхалъ тебя, наврно, потому что онъ обернулся. Нтъ, по существу, онъ даже вовсе ужъ не такъ рисовался, а когда ему возражали вы, въ немъ не было замтно и тни гнва, не правда ли? Лицо его становилось почти грустно. Подумай: мн теперь почти больно, что мы сидимъ тутъ и занимаемся пересудами о немъ; я рада была бы, если бы этого не было. И знаешь, все, что онъ говорилъ, было въ сущности занятно. Гудрунъ, мн показалось, что я отчетливо слышала, какъ онъ вздохнулъ, когда онъ только-что оглянулся? У меня стало даже какъ-то смутно на душ… Разсказывайте-ка вашу исторію о посщеніи короля, господинъ судья.

И судья разсказалъ. Это не выдумка, а совершенно обыкновенный случай съ одной женщиной и съ букетомъ цвтовъ, говорилъ судья все громче и громче, такъ что наконецъ все общество стало слушать его. Разсказъ длился съ четверть часа. Когда онъ пришелъ къ концу, фрейлейнъ Андресенъ замтила:

— Господинъ Нагель, помните, вы разсказывали намъ вчера вечеромъ объ одномъ хор на Средиземномъ мор?..

Нагель быстро захлопнулъ альбомъ, оглянулъ всю комнату, и на лиц его появилось пугливое выраженіе. имъ опасливо возразилъ, что въ частности онъ, быть-можетъ, могъ и ошибаться, но ненамренно; онъ не выдумалъ эту исторію, это дйствительно съ нимъ было однажды.

— Да нтъ же, милйшій, я вовсе и не хотла сказать, что вы ее выдумали, — возразила она, смясь. — Вспомните только вашъ отвтъ, когда я сказала, что это было прекрасно. Вы сказали, что только разъ слышали нчто еще боле прекрасное, да и то во сн?

Разумется, онъ помнитъ, кивнулъ онъ.

— Ахъ, разскажите же намъ и этотъ сонъ! Пожалуйста, ну пожалуйста! Вы такъ своеобразно разсказываете! Мы вс вмст васъ просимъ!

Но онъ уклонился. Онъ усердно просилъ прощенья, сказалъ, что это нчто совершенно незначительное, сонъ безъ начала и безъ конца, лишь дуновеніе какого-то образа во сн; нтъ, онъ никакъ не могъ передать это словами; вдь бываютъ же впечатлнія столь смутныя, столъ мимолетныя, что ихъ успешь только почувствовать, какъ скользящій лучъ, а тамъ они снова исчезаютъ. — Вы сами можете заключить, насколько все это въ общемъ было глупо, если весь этотъ сонъ разыгрался въ бломъ, серебряномъ лсу.

Такъ, въ серебряномъ лсу. Дальше?

Онъ былъ непоколебимъ. Онъ готовъ сдлать для нея все возможное; пусть она, только испытаетъ его, но сна своего онъ не можетъ разсказать; вдь должна же она врить ему.

— Хорошо; тогда что-нибудь другое. Мы вс просимъ васъ.

Нтъ, онъ не въ состояніи; сегодня нтъ. Духъ долженъ былъ сойти на него для этого, настроеніе, не правда ли?

Затмъ послдовалъ обмнъ нсколькихъ незначительныхъ словъ, два-три дтскихъ вопроса и отвта, сущіе пустяки. Дагни сказала:

— Вы бы готовы были сдлать все возможное для фрейлейнъ Андресенъ? Что же, напримръ? Скажите намъ!

Вс засмялись этой выходк, и Дагни сама смялась. Посл краткаго размышленія Нагель сказалъ:

— Ради васъ могъ бы я сдлать что-нибудь дурное:

— Вотъ какъ? Что-нибудь дурное ради меня? Повдайте же намъ: что?

— Нтъ, такъ съ разбга я не могу этого сказать.

— Напримръ, убійство? — спросила она.

— Да, можетъ быть; я бы, пожалуй, могъ убить эскимоса, содрать съ него кожу и сдлать изъ нея бюваръ для васъ.

— Браво! Ха-ха-ха! Ну, а для фрейлейнъ Андресенъ — что могли бы вы сдлать? Что-нибудь неслыханно-хорошее?

— Да, можетъ быть, не знаю. Кстати я вдь это гд-то читалъ насчетъ эскимоса, не думайте, что это моя собственная выдумка.

Посл этого дурачества, безсодержательнаго и безсмысленнаго, оба притихли; словно каждый изъ нихъ размышлялъ о томъ, что другой могъ подразумвать подъ этимъ, какая загадка таилась надъ словами, какое значеніе эти слова заключали. На одно мгновеніе вс замолчали; но когда тотчасъ посл того пришла изъ спальни госпожа Стенерсенъ, только-что вымывшая руки и надушившаяся, Нагель подошелъ къ ней и сдлалъ замчаніе относительно канарейки, пніе которой онъ услышалъ черезъ полуоткрытую дверь въ столовую.

Адьюнктъ тайкомъ взглянулъ на часы.

— Да, было бы вамъ извстно, — сказала хозяйка, — но вы не должны уходить, пока не вернется мой мужъ. Строго воспрещается! Длайте что хотите, но только не уходите.

Затмъ появился кофе, и общество тотчасъ оживилось. Прокуроръ, спорившій съ юнымъ студентомъ, этотъ толстый человкъ, вскочилъ, словно перышко, и въ восторг хлопнулъ въ ладоши; студентъ потеръ себ пальцы и слъ за рояль, на которомъ взялъ два-три аккорда.

— Ахъ, да, — послышались восклицанія, — какъ могли мы забытъ, что вы играете! Теперь вы должны продолжатъ во что бы то ни стало!

Студентъ собственно охотно бы поигралъ. Онъ не много знаегъ пьесъ, но, если вс непрочь послушать немножко Шопена или вальсъ Ланнера…

Теперь Нагель казался развязне. Онъ горячо аплодировалъ музык, перекинулся нсколькими словами съ судьей, а также съ фрейлейнъ Ольсенъ; но когда Дагни сла возл печки, онъ также отошелъ отъ стола и сталъ ходить взадъ и впередъ между окнами. Затмъ онъ обратился къ Дагни и сказалъ:

— Не правда ли, когда слышишь подобную музыку, то хочется ссть гд-нибудь въ отдаленіи, гд-нибудь въ сосдней комнат, съ рукой своей возлюбленнаго въ своей рук и сидть тихо, тихо! Я этого не испыталъ, но мн всегда представлялось, что это такъ, такъ отрадно.

— Да, — сказала она, — только не нужно, чтобы было такъ свтло, правда? И стулья должны быть низенькіе и мягкіе. Но на двор должно быть темно и долженъ итти сильный дождь.

Онъ кивнулъ головой и взглянулъ на нее. Сегодня она была совершенно необыкновенно хороша. Эти синіе, искристые глаза на ея свтломъ лиц придавали ей почти странный видъ и хотя зубы ея не были безукоризненно блы, она легко смялась, смялась даже надъ самыми незначительными вещами; и губы ея также были полны и пунцовы, такъ что тотчасъ обращали на себя вниманіе. Но, пожалуй, самымъ замчательнымъ въ ней было то, что каждый разъ, когда она начинала говорить, нжный, розовый румянецъ заливалъ ея щеки и тотчасъ исчезалъ снова.

Нагель хотлъ что-то сказать, какъ вдругъ госпожа Стенерсенъ воскликнула:

— Ну, вотъ, адьюнктъ-то опять исчезъ. Да, конечно, конечно! Никто не можетъ повліять на этого человка, онъ всегда останется вренъ себ. Я, по крайней мр, надюсь, что вы, господинъ судья, проститесь прежде, чмъ уйдете.

Адьюнктъ ушелъ по черному ходу, ускользнулъ совершенно безшумно, какъ онъ всегда имлъ обыкновеніе это длать, утомленный своей шумливостью, блдный и сонный, и ужъ больше не вернулся. При этомъ извстіи Нагель вдругъ измнился въ лиц: ему мгновенно пришла идея, что онъ можетъ теперь предложить Дагни проводить ее на обратномъ пути вмсто адьюнкта. Онъ тотчасъ сталъ просить ее объ этомъ и глазами и склоненной внизъ головой и наконецъ прибавилъ ко всему этому: