Чтение онлайн

— Я, право, уже не знаю, о какомъ именно случа говорить господинъ Ойенъ, — сказалъ Нагель, все еще смясь, — но… если я объ этомъ предмет не высказалъ ужъ чего-нибудь прямо-таки вопіющаго, то я и сейчасъ готовъ подтвердить свои слова. — И становясь снова серьезнымъ, онъ прибавилъ:- Я въ самомъ дл не совсмъ согласенъ съ вами относительно Гладстона. Къ сожалнію, не согласенъ! Конечно, никому не слдуетъ принимать этого къ сердцу, и я прошу извиненія, что вторгаюсь въ эту область. Вдь я вовсе не фанатикъ. Я отлично могу и помолчалъ. Видалъ ли кто-нибудь изъ васъ и слыхалъ ли кто изъ васъ, какъ онъ говоритъ? Когда онъ на кафедр, то получаешь одно впечатлніе: это человкъ удивительной чистоты, удивительной прямоты! Словно этотъ человкъ не хочетъ ничего знать, кром вещей въ ихъ чистомъ вид. Какимъ образомъ могъ онъ натолкнуться на зло и погршить передъ Богомъ? И такъ глубоко проникнутъ онъ этимъ созерцаніемъ чистыхъ вещей, что, видимо, предполагаетъ подобное же міросозерцаніе и въ своихъ слушателяхъ…

— Такъ это же именно прекраснйшая черта въ немъ! Это и доказываетъ его честность, его гуманный образъ мыслей, — перебилъ докторъ. — Слыханное ли дло, это просто безуміе!

— Ну, да я и самъ тхъ же взглядовъ; я только прибавляю это къ его характеристик, какъ прекрасную черту его образа, хе-хе-хе! Гладстонъ — провозвстникъ справедливости и правды. Умъ его застылъ въ разъ навсегда принятыхъ имъ выводахъ. Что дважды два составляютъ четыре, это для него величайшая истина подъ солнцемъ. А можемъ ли мы отрицать, что дважды два — четыре? Нтъ, разумется, нтъ; я говорю это только въ доказательство того, что Гладстонъ всегда правъ. Впрочемъ, мн лучше замолчать, — заключилъ Нагель.

Вс снова услись по мстамъ, и произошла нкоторая пауза. Случилось только что-то удивительное, и именно то, что адьюнктъ совершенно протрезвился. Когда онъ полъ, въ голов у него перестало шумть, и онъ сидлъ себ смирно и незамтно, какъ и всегда, когда голова эта была еще свжа. Онъ еще изрядно пилъ, но, повидимому, это не оказывало на него никакого дйствія, между тмъ какъ прокуроръ Гансенъ становился все веселе.

Пробило десять часовъ: снова зашла рчь о картахъ; но въ то же мгновенье раздался звонокъ въ пріемную доктора. Госпожа Стенерсенъ вздрогнула; ну, конечно, доктору таки придется теперь ухать, какая жалость! Но другіе не должны нарушатъ компанію, ни въ какомъ случа! По крайней мр до двнадцати. Фрейлейнъ Андресенъ должна снова спокойно уссться; Анна сейчасъ принесетъ еще кипятку для тодди, побольше кипятку.

— Господинъ судья, вы ничего не пьете.

Какъ же, напротивъ: судья не отстаетъ отъ другихъ.

Докторъ вернулся изъ своей комнаты; онъ проситъ извиненія; ему придется ухать; опасный случай: кровотеченіе. Ну, да это не очень далеко, черезъ два-три часа уже вернется; онъ надется застать общество еще въ сбор. Общій поклонъ всмъ! До свиданія, Іетта!

И онъ быстро вышелъ. Минуту спустя, его уже видли въ сопровожденіи другого человка бгущимъ къ пристани; вотъ какъ это было къ спху.

Жена его сказала:

— Что же намъ предпринять теперь?.. Ахъ, можете судить, какъ часто бываетъ мн скучно, когда я одна остаюсь дома, а онъ узжаетъ. Въ особенности въ зимнія ночи это ужъ слишкомъ тяжело, я тогда не всегда даже бываю уврена, что онъ вернется.

— Въ этомъ дом нтъ дтей, какъ я вижу? — спросилъ Нагель.

— Нтъ, дтей у насъ нту… Ну, да теперь-то я все-таки начинаю привыкать къ этимъ длиннымъ ночамъ; но вначал было ужасно. Увряю васъ, мн бывало такъ страшно, я такъ боялась въ темнот, - да, къ сожалнію, я еще темноты боюсь, — что я иногда принуждена была вставать и итти ложиться спать въ комнат горничныхъ… Нтъ, Дагни, должна же ты хоть что-нибудь сказать! О чемъ же ты думаешь наконецъ? Наврно, о своемъ сокровищ?

Дагни зардлась, засмялась въ смущеніи и отвтила:

— Во всякомъ случа я о немъ думаю; вдь это же понятно. Но ты лучше спроси, о чемъ думаетъ господинъ судья; во весь вечеръ не произнесъ онъ ни слова.

Судья сталъ протестовать: онъ болталъ съ дамами: съ госпожами Ольсенъ и Андресенъ, онъ, такъ сказать, въ тиши проявилъ величайшую дятельность, онъ все время былъ очень оживліенъ, и, съ горячимъ интересомъ слдилъ за обсужденіемъ политическихъ событій, коротко и ясно…

— Женихъ фрейлейнъ Килландъ какъ разъ теперь въ открытомъ мор, - пояснила Нагелю хозяйка дома, — онъ морской офицеръ; въ данную минуту онъ на пути къ Мальт, - вдь къ Мальт, не правда ли?

— Да, къ Мальт, - отвтила Дагни.

— До чего поспшно сватаются подобные люди! Онъ на три недли пріхалъ въ отпускъ, къ родителямъ, и вотъ въ одинъ прекрасный вечеръ… Да, да, вотъ они — лейтенанты!

— Отважные люди! — пояснилъ Нагель. — По обыкновенію — высокіе, красивые, загорлые люди со свжей душою. Да, и форма у нихъ такая красивая, и носятъ они ее съ такимъ изяществомъ. Да, морскіе офицеры всегда очаровывали его.

Фрейленъ Килландъ неожиданно обратилась къ Ойену и спросила, смясь:

— Да, господинъ Нагель говоритъ это теперь, но что онъ говорилъ объ этомъ въ Христіаніи?

Вс засмялись; опьянвшій прокуроръ Гансенъ воскликнулъ:

— Да, что говорилъ онъ въ Христіаніи? Въ Христіаніи! Что тамъ говорилъ господинъ Нагель? Ха-ха-ха! Добрая душа!.. За ваше здоровье!

Нагель чокнулся съ нимъ и выпилъ. Онъ, право, всегда былъ расположенъ къ морскимъ офицерамъ, настаивалъ онъ; господинъ Ойенъ не могъ слышать отъ него ничего иного въ Христіаніи. Да онъ даже дошелъ до того, что сказалъ: если бы онъ былъ двицей, онъ непремнно выбралъ бы морского офицера; либо морского офицера, либо никого!

На это вс опять засмялись; прокуроръ вдохновенно чокался со всми стаканами, стоявшими на стол, и пилъ одинъ. Вдругъ Дагни заявила:

— Но вдь вс лейтенанты слывутъ дураками, разв вы этого не думаете?

Нагель не былъ такого мннія, вовсе нтъ, это вздоръ. Но даже и въ этомъ случа, будучи двушкой, онъ предпочелъ бы красиваго мужчину умному мужчин. Наврняка! А ужъ особенно если бы онъ былъ молоденькой двушкой! Что длать съ умомъ безъ тла? Да, конечно, можно спросить: что длать съ тломъ безъ ума? Но вдь это чертовская разница! Родители Шекспира не умли даже читать. Да и самъ-то Шекспиръ читалъ кое-какъ; а все-таки онъ сталъ исторической личностью. Да и какъ бы то ни было, молодой двушк скоре опостылетъ ученый и некрасивый, чмъ красивый и глупый человкъ. Безъ наличности ума еще можно канавы копать и камни тесать, въ случа нужды, да! Нтъ, ужъ если бы онъ былъ молодой двушкой и ему пришлось бы выбирать, онъ во всякомъ случа остановился бы на красивомъ мужчин; что ему было бы до взглядовъ его на политику, на философію Ницше, на тріединство божества, — ну ихъ совсмъ!

— Хотите видть жениха фрейлейнъ Килландъ? — сказала хозяйка и принесла ему альбомъ.

Дагни вскочила. У нея вырвалось восклицаніе, "Нтъ, ахъ, нтъ!" Но она тотчасъ же успокоилась и услась снова. "Это скверный портретъ, — сказала она, — онъ гораздо лучше на самомъ дл".

Нагель увидалъ красиваго молодого человка съ густой бородой. Онъ сидлъ за столомъ смирно и прямо, съ рукой на сабл. Его довольно скудные волосы были раздлены посредин; онъ смахивалъ на англичанина.

— Да, это правда, онъ много лучше, чмъ здсь, — сказала госпожа Стенерсенъ. — Я была влюблена въ него когда-то… во времена моего двичества… А посмотрите-ка еще и того человка возл. Это молодой теологъ, только-что умершій, по имени Карльсенъ. Онъ только-что скончался; это было такъ грустно. Да, да, это тотъ самый, котораго мы позавчера хоронили.

Это было болзненное, невзрачное существо съ ввалившимися щеками и такими узкими, сжатыми губами что он казались лишь черточкой, проведенной по лицу. Глаза были большіе и темные, лобъ необычайно высокъ и ясенъ; но грудь была плоская, а плечи не шире, чмъ у женщины.

Это былъ Карльсенъ. Вотъ каковъ онъ былъ! Нагель подумалъ про себя, что этому лицу должны соотвтствовать руки съ голубыми жилками и теологія.

Онъ только-что хотлъ сказать, что это лицо ему кажется непривлекательнымъ, когда замтилъ, что судья Рейнертъ придвигаетъ къ Дагни свой стулъ и затваетъ съ ней разговоръ. Онъ сталъ перелистывать альбомъ и замолчалъ, чтобы не потревожить ихъ.