Чтение онлайн

Это — мое послднее воспоминаніе: послдній ангелокъ, оглянувшійся, чтобы еще разъ взглянуть на меня. Затмъ снова наступила темнота. Я упалъ на подушку и забылся.

Когда я проснулся, былъ уже день. Я все еще былъ одинъ въ сводчатой комнат. Плать мое лежало возл меня на полу, я ощупалъ его, оно было еще немножко сыро, но я все-таки надлъ его. Тутъ дверь открылась и снова показалась вчерашняя двушка.

Она вплотную подошла ко мн, и я сказалъ:

— Ты такъ блдна, красавица, гд была ты эту ночь?

— Тамъ, наверху, — сказала она и указывала наверхъ, на крышу башни.

— Такъ разв ты не спала?

— Нтъ, я не спала, я бодрствовала.

— А не слыхала ты никакой музыки этой ночью? — спросилъ я. — Я слышалъ неописуемую музыку.

А она отвтила:

— Да, это я пла и играла.

— Такъ это ты? Скажи мн, дитя, неужели это была ты?

— Да, это была я, — отвчала она. Потомъ она протянула мн руку и сказала:

— Ну, теперь пойдемъ, я провожу тебя на дорогу.

И мы рука съ рукой вышли изъ башни на дорогу въ лсъ. Солнце играло въ ея золотыхъ волосахъ, и черные глаза ея были великолпны. Я обнялъ ее обими руками, три раза поцловалъ ее въ лобъ; потомъ я упалъ передъ ней на колни. Дрожащими руками отвязала она съ своего платья черную ленту и завязала ее на моей рук, но, длая это, она плакала и была взволнована. Я спросилъ:

— Отчего ты плачешь? Оставь меня, если я причинилъ теб зло.

Но она сказала только:

— Можешь ли ты видть городъ отсюда?

— Нтъ, — отвчалъ я, — я не вижу отсюда города, а ты видишь?

— Вставай, и пойдемъ дальше.

И мы пошли дальше по той же тропинк; холмъ былъ внизу и холмъ надъ нами; я опять остановился, прижалъ ее къ своей груди и сказалъ:

— Что ты длаешь, что я такъ люблю тебя! Почему ты переполняешь меня счастьемъ!

И она задрожала въ моихъ рукахъ, но все-таки сказала:

— Теперь я должна вернуться. Ты ужъ врно видишь городъ отсюда?

— Да, — отвчалъ я, — да и ты врно видишь его?

— Нтъ, — сказала она:

— Почему же? — спросилъ я.

Она отступила отъ меня и посмотрла на меня большими глазами, а прежде чмъ уйти, глубоко поклонилась мн на прощанье. Отойдя отъ меня два-три шага, она еще разъ оглянулась и посмотрла на меня.

Но тутъ я замтилъ, что и ея глаза были также слпы…

Затмъ прошло двнадцать часовъ времени, о которыхъ я не могу дать отчета: они прошли для меня самого незамтно. Я не знаю, что произошло въ этотъ промежутокъ: прошло двнадцать часовъ, должны же они быть гд-нибудь тутъ, они только спрятались отъ меня, и я долженъ найти ихъ. Но я ихъ не нашелъ.

Наступилъ снова вечеръ, темный, мягкій осенній вечеръ. Я сижу въ своей комнат и держу книгу въ рукахъ. Я гляжу на свои колни; они все они немножко сыры, на сгиб руки у меня я вижу, завязанъ кусочекъ черной ленты. Все это осталось попрежнему.

Я звоню горничную и спрашиваю, нтъ ли гд-нибудь тутъ по близости въ лсу черной, восьмиугольной башни? — Двушка утвердительно киваетъ головой. — И тамъ живетъ кто-нибудь?

— Да, одинъ человкъ, но только онъ больной, онъ помшанъ, его называютъ Блуждающимъ Огонькомъ. И у этого Блуждающаго Огонька есть дочка, которая тоже живетъ въ башн; больше тамъ никого нтъ. — Хорошо, спокойной ночи!

И я легъ спать.

А на другой день рано утромъ отправился я въ лсъ, я пошелъ по той же тропинк, увидалъ т же деревья и нашелъ башню. Я приблизился къ двери и увидлъ зрлище, отъ котораго сердце мое замерло: на земл лежала блдная двушка, разбившаяся вслдствіе какого-то несчастнаго случая, мертвая, вся растерзанная. Она лежала съ открытымъ ртомъ, и солнце играло въ ея рыжихъ волосахъ. А наверху, на кровельномъ коньк башни еще вислъ и разввался обрывокъ ея одежды; внизу же по кремнистой дорожк ходилъ маленькій человчекъ и глядлъ на трупъ широко открытыми глазами. Грудь его судорожно сжималась, и онъ громко вопилъ, да вдь онъ ничего больше и не умлъ сдлать, какъ только безпрерывно кружить вокругъ мертвой, таращить на нее глаза и вопить. Когда взглядъ его упалъ на меня, я задрожалъ отъ этого ужаснаго взгляда и тотчасъ убжалъ назадъ въ городъ. Больше я его уже никогда не видалъ…

Вотъ, фрейлейнъ, какова моя сказка.

Нагель умолкъ.

Послдовало продолжительное молчаніе. Дагни шла совсмъ тихо и глядла прямо передъ собой на дорогу. Наконецъ она сказала:

— Боже, какая удивительная сказка!

Снова наступило молчаніе, Нагель раза два попробовалъ нарушить его замчаніемъ о глубокомъ спокойствіи лса, но Дагни ничего не отвчала. Наконецъ онъ громко разсмялся надъ этимъ и сказалъ легкимъ тономъ:

— Да вдь этому уже минуло восемь лтъ, — сказалъ онъ, — вдь я не сегодня это пережилъ. Чувствуете вы, какое здсь чудное благоуханіе въ лсу? Милая, посидимте немного!

Она сла, все еще безмолвная, задумчивая, и онъ слъ передъ нею.

— Вы все еще думаете о сказк? — спросилъ онъ.

— Да.

Онъ снова сдлалъ легкое замчаніе о томъ, что все это уже слишкомъ старо, чтобы думать о немъ. При томъ же, вдь, это совсмъ не было такъ непріятно, не правда ли? Нтъ, въ такомъ случа ей бы слдовало послушать сказки тропическихъ странъ! Онъ слыхивалъ ихъ, и его охватывалъ отъ нихъ ледяной холодъ.

— Нтъ, я не нахожу вашу исторію такой непріятной, — сказала она, — только удивительной, странной. Да, благодарю васъ за сказку.

Онъ обрадовался, что она снова стала разговорчивой, и началъ говорить о томъ, что способны разсказывать люди тропическихъ странъ:

— Позжайте-ка на Цейлонъ, въ старый Тауріанарни; ступайте въ горы и лса Мегавиллы и тамъ послушайте сказки; отъ нихъ буквально захватываетъ духъ! Тамъ еще встрчаются остатки одного изъ древнйшихъ племенъ свта, коренныхъ обитателей Цейлона. Они живутъ самой жалкой жизнью, сингалезскій и европейскій сбродъ загналъ ихъ въ глубины лса, но они-таки умютъ разсказывать! Цлыя исторіи объ алмазныхъ пещерахъ, о горныхъ принцахъ, о соблазнительницахъ-морскихъ красавицахъ, о духахъ земли и моря, о жемчужныхъ дворцахъ и т. д. Это народъ, умудренный рокомъ, съ удивительными традиціями; каждый сынъ этого народа чувствуетъ себя какъ бы преемникомъ великаго сказочнаго короля. Въ лохмотьяхъ стояли они передо мной, и, когда они говорили, они заставляли людей опускать глаза передъ собой. Со страстью описывали они все мистическое, все великое, рдкое, удивительное, но особенно исключительно захватывали они вниманіе, когда имъ случалось придумать какое-нибудь порожденіе лихорадочной фантазіи разстроеннаго мозга. Вся жизнь ихъ съ самаго начала шла какъ бы въ волшебномъ мір, и они одинаково легко и просто говорили о дикихъ, волшебныхъ дворцахъ надъ горами, какъ и о безмолвныхъ владыкахъ въ тучахъ, о великой сил, которая работаетъ тамъ въ пространств и поглощаетъ звзды. Но все это происходитъ оттого, что эти люди живутъ подъ другимъ солнцемъ и дятъ плоды вмсто овсяной каши.

Дагни засмялась и возразила ему:- Разв овсяная каша ужъ такъ нехороша? Разв нтъ и у насъ прелестнйшихъ сказокъ? Асбьерисена напримръ?

Онъ разгорячился: разумется, разумется, овсяная крупа — прекраснйшая пища тутъ, въ стран, лишенной солнца; кто осмлится сказать что-нибудь противъ этого? Но солнце, солнце! Иметъ ли она понятіе о солнц, которое горитъ почти до ужаса жарко, которое кипитъ и пышетъ свтомъ? А горныя, сверныя сказки, сказки о русалкахъ, эти неуклюжія порожденія фантазіи въ кожаныхъ штанахъ, сказки, высиженныя въ темныя осеннія ночи, въ деревянныхъ хижинкахъ, въ которыхъ виситъ съ потолка жалкая лампочка. Читала ли она сказки Тысячи и одной ночи? Ну, а эти сказки изъ Гудбрандсталя, это бдная, мужицкая поэзія, это пшая фантазія… да, она намъ родственна, это нашъ геній, мы не могли придумать лучше, мы стащили того-сего у другихъ, понемножку отовсюду понакрали. Что вы сказали? Ну да, нордландскія сказки, не то же ли самое и съ ними? Не получается ли у васъ отъ нихъ то же самое впечатлніе, какъ если бы вы слышали рыбака, выходящаго изъ лодки въ смазныхъ сапогахъ, въ которые морская вода набралась до верху? Мы ничего больше не сумли извлечь изъ угрюмой, мистической красоты моря. Нордландская яхта была бы для восточныхъ людей волшебнымъ кораблемъ, судномъ генія. Случалось ей видть такую яхту? Нтъ? Она иметъ видъ какого-го живого существа, точно большое животное женскаго пола. Носъ ея выдается на воздухъ, словно готовый на борьбу со всми четырьмя втрами. Но, чтобы видть это, нужно имть нкоторый огонекъ, а чтобы разсказать, нуженъ мозгъ, чреватый мечтами, химерами. Нтъ, дло вотъ въ чемъ: солнце не свтитъ здсь, а норвежское солнце — это луна, фонарь, который даетъ норвежцу возможность только-только различать черное отъ благо. Кстати, это ради Бога, не должно быть принято ею какъ вызовъ, это лишь скромное мнніе нкоего агронома относительно нкоторыхъ географическихъ явленій.

— Я не понимаю, какъ все это у васъ своеобразно — сказала она, — мн всякій разъ хочется смяться, когда я думаю объ этомъ. Повидимому, вамъ совершенно все равно, какой бы ни былъ затронутъ вопросъ: вы по всему и во всемъ каждому являетесь оппонэнтомъ. О Гладстон ли зайдетъ рчь, о гальваническихъ ли цпочкахъ или о сказкахъ — всюду вы воплощенное противорчіе всему, что думаютъ другіе люди. Ну, это зато такъ интересно, что я только и прошу васъ: продолжайте, продолжайте! говорите еще! Мн такъ этого хочется! Какое, напримръ, ваше мнніе о защит отечества?