Чтение онлайн

Нагель снова сталъ пить и выпилъ два полныхъ стакана. Минутта и на это ничего не сказалъ. Его первая дтская радость совершенно прошла, и, казалось, онъ слушалъ болтовню Нагеля единственно изъ вжливости. Онъ продолжалъ отказываться что-нибудь выпить.

— Вы стали сразу замчательно молчаливы, — оказалъ Нагель. — Это смшно, но у васъ въ данную минуту такой видъ, точно васъ въ чемъ-нибудь уличили, какимъ-нибудь словомъ, намекомъ? Да, можно ли было это подумать! Вы въ чемъ-то уличены! Я замтилъ. что вы сейчасъ вздрогнули. Нтъ? Ну, такъ я ошибся. Представляли ли вы себ когда-нибудь, каково было бы необнаруженному еще преступнику, если бы въ одинъ прекрасный день агентъ тайной полиціи положилъ ему руку на плечо и, не говоря ни слова, поглядлъ ему прямо въ глаза?.. Но что мн съ вами-то теперь длать? Вы становитесь все грустне, все замкнутй. Я сегодня нервенъ, и мн до боли жаль васъ, но я долженъ говорить; таково мое обыкновеніе, когда я пьянъ. Но и уходить вы тоже не должны, иначе мн придется цлый часъ болтать съ Сарой, служанкой, несмотря на то, что это и скучно, да и неприлично.

Пауза. Нагель выпилъ и продолжалъ: — Ахъ, да! Какъ сказано: человческая душа! Что вы скажете насчетъ того, что я однажды раннимъ утромъ на этихъ дняхъ поймалъ себя — себя, Іоганна Нильсена Нагеля — на томъ, что я хожу, взадъ и впередъ хожу около дома консула Андресена и размышляю о томъ, насколько высоки или низки могутъ быть его жилыя комнаты? А, какъ вы это находите?! Но это опять-таки, если можно такъ выразиться, человческая душа. Нтъ мелочей, разъ дло касается ея; все иметъ для нея свое значеніе. Какое, напримръ, произвело бы на васъ впечатлніе, если бы какъ-нибудь ночью, вернувшись домой изъ какого-нибудь собранія или посл какихъ-нибудь длъ и идя обыкновенной знакомой дорогой, вы натолкнулись бы вдругъ на человка, который стоитъ въ углу, глядитъ на васъ, поворачиваетъ за вами голову, когда вы проходите мимо, и, не говоря ни слова, только пожираетъ васъ глазами? Предположимъ еще, что вы ничего не можете разглядть въ немъ, кром лица и глазъ; что тогда? Ахъ, многое происходитъ въ человческой душ!.. Въ одинъ прекрасный вечеръ вы входите въ компанію, скажемъ двнадцати человкъ, а тринадцатый, — онъ можетъ быть телеграфистомъ, бднымъ асессоромъ, конторщикомъ, пароходнымъ капитаномъ, короче сказать, особой безъ всякаго значенія, — а тринадцатый сидитъ въ уголк, не принимаетъ никакого участія въ разговор и не производитъ ни малйшаго шума, и однакоже эта тринадцатая особа иметъ свое значеніе не для себя и не въ себ самой, а въ качеств фактора въ обществ. Именно потому, что она несетъ эту ношу, что она себя такъ молчаливо держитъ, что глаза ея поэтому глядятъ среди другихъ гостей глупо и незначительно, потому именно, что ея роль — быть ничтожной, — вотъ поэтому она и сообщаетъ всему обществу особый характеръ. Именно потому, что она молчитъ, она вліяетъ отрицательно и вноситъ съ собою въ комнату пониженный тонъ какой-то сумрачности, въ силу которой остальные говорятъ ровно настолько-то громко, а не громче. Врно я говорю? Такой человкъ въ силу этого можетъ стать наиболе значительнымъ изъ всего общества. Я, какъ уже сказалъ, не разбираюсь въ людяхъ, но меня часто очень забавляетъ наблюдать, какое страшное значеніе могутъ имть мелочи; такъ я однажды былъ свидтелемъ, какъ одинъ совершенно чужой бдный инженеръ, который абсолютно не открывалъ рта… Но это уже другая исторія и не иметъ съ этой ничего общаго, кром того, что об он прошли черезъ мой мозгъ и оставили въ немъ свой слдъ. Но вернемся къ предмету: кто знаетъ, не придаетъ ли какъ разъ ваше сегодняшнее молчаніе своего особаго тона моимъ словамъ, — тона, яснаго для меня въ моемъ умренномъ опьяненіи, — не побуждаетъ ли меня говорить такъ, какъ я это длаю, выраженіе вашего лица, это полуиспуганное, полуневинное выраженіе? Это совершенно естественно и нимало не удивляетъ меня. Вы прислушиваетесь къ тому, что я говорю, — что я, пьяница, говорю, вы почему-то чувствуете себя въ чемъ-то уличеннымъ, — употребляя уже ране сказанное выраженіе, уличеннымъ, — а я чувствую искушеніе итти дальше и швырнуть вамъ прямо въ лицо еще дюжину-дв словъ… Я привожу это только, какъ примръ оцнки мелочей. Не пренебрегайте мелочами, дорогой другъ! Ради самого Бога, мелочи имютъ господствующее значеніе… Войдите!

Это была Сара, которая постучала и доложила ему, что ужинъ поданъ. Минутта тотчасъ же всталъ. Нагель былъ теперь уже совсмъ пьянъ, и языкъ его сталъ заплетаться; кром того, онъ поминутно противорчилъ себ и все больше и больше заговаривался. Его задумчивый взглядъ и жилки, вспухшія на вискахъ, говорили о томъ, какъ много мыслей пробгало у него въ голов.

— Да, — сказалъ онъ, — я не удивляюсь, что вы, при случа, можете заставить человка дойти до всхъ тхъ безсмыслицъ, какія вы принуждены были выслушать за сегодняшній вечеръ. Но я съ удовольствіемъ выслушалъ бы ваше мнніе относительно нкоторыхъ вещей; напримръ, вы такъ-таки и не отвтили мн на мой вопрос о томъ, что вы въ глубин души думаете о фрейлейнъ Килландъ. Мн она представляется избраннымъ. недосягаемымъ существомъ, исполненнымъ красоты, и чистымъ, и блымъ какъ снгъ, — представьте себ чистый, глубокій, блестящій снгъ. Такою стоитъ она въ моемъ представленіи. Если вы получили другое впечатлніе изъ того, что я раньше сказалъ о ней, то это ошибка… Дайте же мн выпить послдній стаканъ въ вашемъ присутствіи; ваше здоровье!.. Однако мн сейчасъ пришло въ голову: если бы у васъ хватило терпнія заняться мною еще два-три краткихъ мгновенія, я былъ бы вамъ несказанно обязанъ. Дло въ томъ, — позвольте мн сказать вамъ откровенно, только подойдите поближе, чтобы я могъ шепнуть вамъ, а то стны въ дом тонкія и надо бытъ осторожнымъ, — итакъ, дло вотъ въ чемъ: я, собственно говоря. безнадежно влюбленъ въ фрейлейнъ Килландъ. Ну, вотъ я и высказался! Это всего лишь два грубыхъ и жалкихъ слова объ этомъ предмет, но Господь въ небесахъ знаетъ, какъ я безумно люблю ее, какъ я по ней страдаю. Ну, да, это частный вопросъ: я люблю, я люблю, это сюда не относится. Ну-съ! Но я надюсь, что вы отнесетесь къ моей откровенности со всею скромностью, которой она заслуживаетъ. Общаете вы мн? Спасибо, дорогой другъ! Но вы, пожалуй, спросите, какъ могу я быть въ нее влюбленнымъ, когда я только-что назвалъ ее большой кокеткой? Во-первыхъ, отлично можно любитъ и кокетку, это еще не препятствіе; да это и не печалитъ меня, я обхожу это; но тутъ есть и нчто другое. Какъ это было: вы утверждали, что вы знаете людей, или вы не утверждали этого? Если бы вы знали людей, вы бы, конечно, поняли, что я теперь говорю: я ни въ коемъ случа не могу думалъ, что фрейлейнъ Килландъ дйствительно кокетка; строго говоря, я этого и не думаю. Она, наоборотъ, особа необычайно естественная… Что вы скажете, напримръ, о ея непринужденномъ смх, не взирая на то, что у нея не совсмъ блые зубы? Она смется слишкомъ охотно и часто, чтобы быть кокеткой. Но замтьте себ: несмотря на это, я могу составить себ мнніе о фрейлейнъ Килландъ, какъ о кокетк, чтобы распространить его; это мн все равно. И длаю я это не для того, чтобы повредить ей или отомстить за себя, а только затмъ, чтобы поддержать себя; я длаю это изъ самолюбія, потому что она насмхалась надъ всми моими усиліями заставить ее меня полюбить, потому что она помолвлена и уже связана; она для меня потеряна, совершенно потеряна. Видите ли, это, съ вашего позволенія, новая и совершенно особая сторона человческой души. Я былъ бы способенъ подойти къ ней на улиц и совершенно серьезно, въ присутствіи многихъ, сказать ей, — повидимому, только затмъ, чтобы смутить ее и причинить ей непріятность, — да, я былъ бы способенъ посмотрть на нее и сказать: здравствуйте, фрейлейнъ! Поздравляю васъ съ чистой рубашкой! Слыхали вы что-нибудь подобное? Но я могъ бы это сказать. Что бы я сдлалъ посл этого, — побжалъ ли бы я домой, чтобы рыдать, уткнувшись въ носовой платокъ, или принялъ бы нсколько капелекъ изъ скляночки, которую я ношу въ карман, - объ этомъ я молчу.

Да, да! Вотъ однако до чего можетъ дойти человческая душа! Знаете что? Я могъ бы въ одинъ прекрасный день, когда ея отецъ, пасторъ Килландъ, будетъ говорить проповдь, пройти черезъ всю церковь, остановиться передъ фрейлейнъ Килландъ и сказать ей самыя непристойныя слова, только бы заставить ее покраснть. А посл этого броситься къ ея ногамъ и умолять, чтобы она меня осчастливила, плюнувъ на меня… Ну, однако вамъ теперь уже здорово страшно; согласенъ, что я веду дерзкія рчи, тмъ боле, что я говорю о пасторской дочери пасторскому сыну. Простите мн, мой другъ, но это происходитъ не отъ низости, — а только отъ того, что я пьянъ, какъ сапожникъ. Знаете ли: я былъ однажды знакомъ съ однимъ молодымъ человкомъ, который укралъ газовый фонарь, продалъ его старьевщику, а деньги эти прокутилъ; это, ей-Богу, правда; онъ даже былъ родственникомъ пастора Гаерема. Но что однако тутъ общаго съ моими отношеніями къ фрейлейнъ Килландъ? Въ этомъ вы опять-таки совершенно правы! Вы хотя и ничего не говорите, но я по вашему лицу вижу, что у васъ вертится на язык, и это было бы совершенно справедливымъ замчаніемъ съ вашей стороны. Что же касается фрейлейнъ Килландъ, то она для меня окончательно потеряна, но по этому случаю я не жалю ее, а только себя. Вы, который совершенно трезвый стоите передо мной и видите людей насквозь, вы бы поняли также и то, если бы я въ одинъ прекрасный день распространилъ по городу слухъ, будто фрейлейнъ Килландъ сидла у меня на колняхъ, что я уже три ночи подъ рядъ заставалъ ее на назначенномъ мст въ лсу и что посл этого она принимала отъ меня подарки. Не правда ли, вы бы это поняли? Вы чертроски хорошо понимаете людей, мой другъ; что правда, то правда, и не думайте возражать мн… Не случалось ли съ вами когда-нибудь, чтобы вы шли въ одинъ прекрасный день по улиц, погруженный въ свои собственныя невинныя мысли, безъ всякой заботы, и чтобы, прежде чмъ вы успли бы опомниться, вс люди уже уставились на васъ, оглядывая васъ съ головы до пятъ? Самое мучительное положеніе, въ какомъ только можно очутиться. Смущенный, вы начинаете оправлять свое платье, вы оглядываете какъ воръ, нтъ ли какого безпорядка въ вашей одежд, вы до такой степени переполняетесь чувствомъ стсненія и страха, что снимаете и осматриваете свою шляпу, провряя, не приколотъ ли къ ней, быть можетъ, билетикъ съ обозначеніемъ ея цны, хотя шляпа ваша уже старая. Но все это не помогаетъ, вы не находите никакого безпорядка и должны терпливо выносить, пока каждый портной и каждый лейтенантъ вволю глазютъ на васъ… Но, милый другъ, если ужъ и это является адскою мукой, что же сказать о томъ, когда васъ ведутъ къ допросу?.. Вы сейчасъ опять вздрогнули. Не правда ли? Подумайте, мн показалось, что я совершенно ясно видлъ, какъ вы слегка вздрогнули… Итакъ, васъ ведутъ съ допросу, ставятъ передъ хитрымъ дьяволомъ въ вид полицейскаго агента, подвергаютъ передо всею публикой перекрестному допросу, при чемъ двадцать разъ возвращаются различными окольными путями къ одному и тому же пункту, — и какое рдкое наслажденіе для того, кто не иметъ со всмъ этимъ ничего общаго, а только сидитъ и слушаетъ! Не такъ ли? Вдь въ этомъ-то вы согласны со мной?.. Не наберется ли еще стаканчика, если я опрокину бутылку?

Онъ выпилъ послдніе остатки вина и продолжалъ:

— Я, впрочемъ, долженъ извиниться передъ вами, что постоянно мняю предметъ разговора. Эти неожиданные и безпрерывные скачки въ теченіи моихъ мыслей происходятъ отчасти потому, что я безобразно пьянъ, отчасти же это и вообще мой недостатокъ. Дло въ томъ, что я простой агрономъ, воспитанникъ Коровьей Навозной Академіи, мыслитель, не обучавшійся мыслить. Ну, да вдь мы не говоримъ о какихъ-нибудь спеціальныхъ предметахъ; они не интересуютъ васъ, а мн они прямо-таки противны. Знаете, когда я сижу здсь одинъ и думаю о всевозможныхъ вещахъ, часто дло доходитъ до того, что я вслухъ называю себя пшкой. Что вы скажете, если я разскажу вамъ, что я на самомъ дл заказалъ печатку съ дикобразомъ?.. При этомъ мн вспоминается одинъ человкъ, котораго я зналъ въ свое время за разумнаго, достойнаго уваженія студента-филолога въ одномъ изъ германскихъ университетовъ. Этотъ человкъ испортился, онъ превратился въ теченіе двухъ лтъ въ такого же пьяницу, какъ какой-нибудь романистъ. Когда съ нимъ встрчался кто-нибудь незнакомый и спрашивалъ его, кто онъ такой, онъ отвчалъ только, что онъ событіе. Я — событіе! говорилъ онъ, и при этомъ сжималъ губы въ великой важности. Ну, да это вамъ неинтересно… Вы спросили объ одномъ человк, о мыслител, не научившемся мыслить. Или это я самъ спрашивалъ? Простите, я теперь пьянъ до помраченія ума; но это ничего, вы объ этомъ не безпокойтесь. Впрочемъ, я бы охотно разъяснилъ вамъ насчетъ мыслителя, не умющаго думать. Насколько я вижу по вашему виду, вы желаете понять этого человка; да я, дйствительно уловилъ у васъ такое выраженіе; вы говорили въ насмшливомъ тон; но этотъ человкъ заслуживаетъ нкоторымъ образомъ, чтобы вы разсмотрли его въ его общей совокупности. Прежде всего онъ былъ большимъ дуракомъ. Да, да, отъ этого я не отступлю, онъ былъ дуракомъ. Онъ всегда ходилъ въ длинномъ красномъ галстух и хохоталъ отъ всякой глупости; онъ былъ такъ глупъ, что часто углублялся въ книгу, когда кто-нибудь приходилъ къ нему, хотя онъ никогда не читалъ. Онъ часто не носилъ носковъ, чтобы имть возможность купить себ розу въ петличку. Вотъ какимъ онъ былъ. Но, что лучше всего, онъ накупилъ себ множество фотографій, фотографій скромныхъ, порядочныхъ буржуа; а на этихъ фотографіяхъ надписалъ извстныя звучныя имена только для того, чтобы получалось впечатлніе, будто всевозможныя знаменитости состоятъ съ нимъ въ знакомств. На одной изъ карточекъ явственными буквами онъ надписалъ: "фрейлейнъ Штангъ", чтобы подумали, будто это родственница министра, хотя оригиналъ этой фотографіи въ лучшемъ случа могъ носить имя "Ліе" или "Гаухъ". Ха-ха-ха! Что вы скажете о такомъ хвастовств? Онъ представлялъ себ, что люди очень заняты имъ и клевещутъ на него; "люди клевещутъ на меня!" говорилъ онъ. Ха-ха-ха! И вы думаете, что кто-нибудь давалъ себ трудъ клеветать на него? А? Въ одинъ прекрасный день онъ пришелъ въ лавку къ одному ювелиру, куря дв сигары! Одна была у него въ рукахъ, другая во рту, и об были раскурены. Онъ, можетъ быть, и не зналъ, что куритъ одновременно дв сигары, и въ качеств мыслителя, не научившагося мыслить, даже и не спрашивалъ…

— Теперь я долженъ итти, — тихо сказалъ наконецъ Минутта.

Нагель вдругъ вскочилъ.

— Вы должны итти? — сказалъ онъ. — Въ самомъ дл это недурно? Да, правда, и исторія-то слишкомъ длинна, если захочешь видть человка во всей его совокупности. Такъ это, стало быть, останется до слдующаго раза. Вы во что бы то ни стало хотите теперь уйти? Тысячу разъ спасибо за сегодняшній вечеръ. Послушайте! Теперь я замтно пьянъ; какой именно у меня видъ?.. Да, я понимаю вашу мину; вы безбожно умный малый, господинъ Грогардъ, и для меня прямо праздникъ — наблюдать ваши глаза, какъ бы невинны они ни были. Закурите еще сигарку прежде, чмъ уйти. Когда же вы опять придете? Тысяча чертей, я вдь было забылъ: вы должны притти на холостую пирушку; слышите? Ни единое слово васъ не затронетъ… Нтъ, потому что, скажу я вамъ, это будетъ только маленькое, уютное вечернее собраніе, сигарка, стаканчикъ вина, немножко болтовни и девяносто девять "ура" за родину ради доктора Стенерсена, не такъ ли? Ну, ужъ ладно! А брюки, о которыхъ мы съ вами говорили, вы получите, чортъ меня побери, получите, но подъ строгимъ общаніемъ, что вы никому объ этомъ не скажете. Сердечно благодарю васъ-за ваше терпніе сегодня! Дайте мн пожать вашу руку! Закурите сигару! Послушайте, еще словечко: нтъ ли у васъ какой-нибудь просьбы ко мн? А то, если вамъ что-нибудь нужно, я съ удовольствіемъ… Ну, какъ хотите. Спокойной ночи, спокойной ночи!..

Такъ настало 29 іюня. Это былъ понедльникъ.

Въ этотъ день произошли нкоторыя необыкновенныя вещи; въ город появилась какая-то чужая особа которая исчезла черезъ два часа, постивъ кого-то въ гостиниц.

Уже рано утромъ Іоганнъ Нагель весело напвалъ и посвистывалъ въ своей комнатк. Во время одванія онъ насвистывалъ веселые мотивы, словно чувствовалъ себя совершенно въ своей тарелк. Весь предыдущій день онъ былъ тихъ и молчаливъ посл той здоровой выпивки, которую онъ устроилъ въ субботу вечеромъ, когда у него сидлъ Минутта; медленно шагалъ онъ взадъ и впередъ по своей комнат и выпилъ огромное количество воды. Въ понедльникъ же, даже выходя изъ гостиницы, онъ все еще напвалъ и имлъ весьма довольный видъ. Въ порыв свтлой радости онъ заговорилъ съ женщиной, стоявшей на крыльц, и далъ ей пять кронъ.

— Можете вы мн указать, гд бы мн достать скрипку? — спросилъ онъ. — Не знаете ли вы, не играетъ ли кто-нибудь здсь въ город на скрипк?

— Нтъ, не знаю, — отвчала женщина съ удивленіемъ.

Она не знала, а онъ все-таки далъ ей отъ радости пять кронъ и поспшно пошелъ дальше. Онъ увидалъ Дагни Килландъ; она вышла изъ лавки и шла подъ своимъ краснымъ зонтикомъ. Онъ тотчасъ направился ей навстрчу. Она была одна. Онъ низко поклонился и заговорилъ съ ней. Она мгновенно покраснла, какъ и всегда, и, чтобы скрыть это, прикрылась зонтикомъ.

Прежде всего они заговорили о своей послдней прогулк въ лсу. Съ ея стороны это все-таки было, собственно говоря, немножко легкомысленно, потому что она слегка простудилась, несмотря на то, что погода была теплая; она и сейчасъ еще не совсмъ оправилась. Она сказала это чистосердечно и просто, какъ-будто обращалась къ старому знакомому.

— Но вы не должны въ этомъ раскаиваться! пожалуйста, — сказалъ онъ тотчасъ безъ околичностей.

— Нтъ, — отвчала она съ удивленнымъ лицомъ, — нтъ, я не раскаиваюсь, съ чего вы это взяли? Напротивъ, я нахожу, что это была чудная ночь, хотя я все время боялась блуждающаго огонька, о которомъ вы разсказывали. Мн онъ даже снился страшный сонъ!

Тутъ они немного поговорили о блуждающемъ огоньк; Нагель болталъ сегодня съ удовольствіемъ и признался, что и самъ подверженъ припадкамъ нмого страха передъ нкоторыми вещами, такъ что часто, напримръ, не въ состояніи взойти на лстницу, не оглядываясь на каждомъ шагу, чтобы убдиться, не идетъ ли кто за нимъ слдомъ? Что это значитъ? Что это можетъ быть! Нчто мистическое, странное, непостижимое для жалкой, "всевдущей" науки, которая слишкомъ груба для этого, дыханіе невидимой власти, воздйствіе слпыхъ силъ жизни.

— Знаете ли вы, — сказалъ онъ, — что въ настоящую минуту мн бы страстно хотлось свернуть изъ этой улицы въ другую, потому что вотъ эти дома, эта куча камней, эти три грушевыя дерева внизу, въ саду мирового судьи, производятъ на меня въ общемъ отталкивающее впечатлніе, наполняютъ меня смутнымъ страданіемъ. Когда я иду одинъ, я никогда не прохожу по этой улиц, я обхожу ее, даже если приходится сдлать крюкъ. Что это значитъ?

Дагни засмялась.

— Не знаю, — отвтила она, — но докторъ Стенерсенъ назвалъ бы это, наврно, нервностью и предразсудками.