Чтение онлайн

Минутта отвчалъ:

— Я не для этого упомянулъ о тхъ двухъ сорочкахъ; это такъ же врно, какъ то, что я сижу на этомъ мст.

— Разумется, нтъ! Что вы! Но, тмъ не мене, скажите мн откровенно, какъ у васъ дло обстоитъ съ этимъ вопросомъ? Если вы ничего не имете противъ этого, то покажите, что у васъ тамъ надто, то есть я разумю, подъ сюртукомъ?

— Съ удовольствіемъ, ахъ, съ удовольствіемъ! Посмотрите вотъ эту сторону. А другая не хуже.

— Ну, ветошь; постойте-ка, другая сторона, какъ я вижу, немного хуже…

— Ну, да можно ли ожидать лучшаго? — воскликнулъ Минутта, — нтъ, мн сейчасъ не нужно сорочекъ, неправда. Я даже пойду дальше и скажу, что такая сорочка, какъ эта, слишкомъ хороша для меня. Знаете, отъ кого я получилъ ее? Отъ доктора Стенерсена, да, отъ самого доктора Стенерсена, и я думаю, что его жена ровно ничего не знаетъ объ этомъ, хотя и она воплощенная доброта. Получилъ я ее какъ разъ къ Рождеству.

— Къ Рождеству?

— Вы хотите сказать, что это уже давно? Ха-ха-ха-ха! Простите, что я смюсь; простите, ради Бога! Вдь не рву же я сорочки, какъ зврь какой-нибудь; я не задаю себ труда въ ней дыры просверливать; зато я снимаю ее на ночь и сплю нагишомъ, чтобы не трепать ее напрасно. Она, такимъ образомъ, держится много дольше, а я могу свободно вращаться въ обществ, не стыдясь того, что у меня нтъ порядочной сорочки. А теперь для живыхъ картинъ мн именно кстати сорочка, въ которой я могъ бы показаться безъ стыда. Фрекенъ Дагни все еще настаиваетъ на томъ, чтобы я принималъ въ нихъ участіе; я вчера встртилъ ее у церкви. Она говорила и о васъ…

— А я сооружу вамъ брюки для вашего дебюта, — сказалъ Нагель, — да, я это непремнно сдлаю; вдь стоитъ денегъ видть, какъ вы совершаете свой выходъ въ полной исправноcти. Разъ судья подарилъ вамъ сюртукъ, я дарю брюки; это ни боле ни мене, какъ дешево. Но сдлаю я это не иначе, какъ попрежнему: подъ условіемъ сохраненія тайны съ вашей стороны; если вы только хоть одной душ проговоритесь объ этомъ, то….

— Нтъ, никому и никогда, ни одной живой душ, но…

— Я полагаю, вамъ слдуетъ выпить немножко, не такъ ли? Ну, да, впрочемъ, какъ хотите, я сегодня хочу пить, я сегодня нервенъ и грустенъ. Однако можно мн предложитъ вамъ одинъ вопросъ? Онъ, правда, довольно дерзокъ; мн бы хотлось знать… извстно ли вамъ, что у васъ есть прозвище? Васъ коротко и скверно называютъ Минуттой; извстно вамъ это?

— Разумется, извстно, этого я не скрываю. Сначала мн это было очень прискорбно: я просилъ помощи у Бога, чтобы переносить это; цлое воскресенье проходилъ я, гршный, по лсу и въ трехъ разныхъ мстахъ падалъ на колни и молился; но это было уже давно, много лтъ тому назадъ, а теперь вдь никто не называетъ меня иначе, какъ Минуттой, да это и не такъ ужъ скверно. Зачмъ вамъ хотлось знатъ, извстно ли это мн? Что длать, если это мн очень хорошо извстно?

— А знаете ли вы, почему вамъ дали эту безсмысленную кличку?

— Да, это я тоже знаю. То есть это было уже давно, — раньше, чмъ я сталъ калкой, — но я до сихъ поръ прекрасно помню это. Было это однажды вечеромъ. или скоре ночью, на холостой пирушк. Вы, можетъ бытъ, замтили такой желтый домъ внизу, у таможеннаго склада, направо, если спускаться внизъ? Въ т времена этотъ домъ былъ блымъ, и въ немъ жилъ бургомистръ. Бургомистръ былъ холостякъ; звали Зоренсенъ; онъ былъ весельчакъ. Разъ въ лтній вечеръ шелъ я съ пристани, гд гулялъ и высматривалъ себ лодку. Когда я дошелъ до этого дома, я услыхалъ, что тамъ гости, потому что до меня донесся смхъ и звуки голосовъ. Какъ разъ, когда я проходилъ подъ окнами, они меня увидали и стали стучать мн въ стекла. Я вошелъ и засталъ доктора Колбье, капитана Вильяма Пранта, таможеннаго надзирателя Фолькедаля и многихъ другихъ; да, теперь вс они уже перемерли или разъхались, всего ихъ было семь или восемь человкъ и вс они были совершенно пьяны. Они переломали вс стулья только ради своего удовольствія, такъ захотлъ бургомистръ, и стаканы были также перебиты, такъ что приходилось пить прямо изъ горлышка.

Когда же я присоединился къ нимъ и также совершенно напился, представленіямъ не стало конца; эти господа раздлись и стали голые бгать вокругъ комнаты, хотя занавски не были спущены; а такъ какъ я не хотлъ этого длать, они схватили меня и раздли силой. Я долго завертывался, во что попало, я длалъ все, что могъ; я ничмъ инымъ не умлъ помочь себ, какъ только прося у нихъ прощенья, я ловилъ ихъ руки и просилъ прощенья…

— Въ чемъ вы просили прощенья?

— Ни въ чемъ, а только для того, чтобы они меньше причиняли мн непріятностей, но это не помогло, они раздли меня до нага. Докторъ нашелъ въ моемъ карман письмо и сталъ читать его другимъ; но тутъ я немного протрезвился, потому что письмо было отъ моей матери, которую я очень любилъ; а письмо это она написала мн, когда я былъ еще на мор; словомъ, я обозвалъ тутъ доктора бездонной бочкой, потому что всмъ было извстно, что онъ много пилъ. Вы бездонная бочка! сказалъ я. Онъ страшно разсердился за это, хотлъ схватить меня за горло, но другіе удержали его. Напоимъ лучше его пьянымъ! сказалъ бургомистръ, какъ будто я и такъ не былъ совсмъ пьянъ. И они еще много влили мн прямо въ глотку изъ разныхъ бутылокъ. Тутъ вошли въ комнату два господина, — ужъ я не помню, кто именно они были, — съ лоханкой воды; они поставили ее на полъ и объявили, что меня слдуетъ окрестить. Вс захотли, чтобы я былъ крещенъ, и подняли по этому случаю страшный шумъ. Тутъ имъ вздумалось набросать въ лоханку всякой всячины, чтобы запачкать воду; они плевали въ нее, налили туда водки, всыпали туда дв лопаты золы, чтобы замутить ее еще больше. И вотъ въ этой-то вод я и долженъ былъ креститься. Отчего бы вамъ не креститься одинъ у другого? спросилъ я у бургомистра и ухватился за его колнки. — Мы уже вс крещены, — отвчалъ онъ, — окрещены точно такимъ же манеромъ. Этому-то я врю, что онъ всегда поступалъ такъ со всми, кто водилъ съ нимъ компанію. Встань передо мной, какъ листъ передъ травой! сказалъ тутъ мн бургомистръ. Но я не пошелъ по доброй вол, я стоялъ и крпко держался за притолку. Приди во-время и ты придешь только на минутту! сказалъ онъ; да, онъ сказалъ "минутту", потому что онъ былъ изъ Гудбрандедалена и такъ выговаривалъ. Но нтъ, я не пошелъ. Тутъ капитанъ Пранте зарычалъ: Минутта, Минутта, вотъ оно подходящее слово! Минуттой мы и наречемъ его при крещеніи Минуттой!

И вс согласились, что я долженъ быть нареченъ Минуттой; это шло во мн, потому что я такой маленькій. Затмъ два человка подхватили меня и притащили къ бургомистру, поставивъ меня прямо передъ нимъ, а такъ какъ я такъ малъ и такъ тщедушенъ, то бургомистръ одинъ взялъ меня на руки и погрузилъ меня въ лоханку. Голову мою онъ тоже погрузилъ совсмъ до самаго низу, такъ что ткнулъ меня носомъ въ дно, гд лежала зола и осколки стекла, а затмъ вынулъ и далъ мн благословеніе. Посл этого вс крестники его милости должны были позабавиться надо мною, а это состояло въ томъ, что каждый изъ нихъ подымалъ меня высоко кверху и затмъ ронялъ меня внизъ, а когда это ихъ утомило, они раздлились на дв партіи и стали перебрасываться мною какъ мячикомъ, что длалось для того, чтобы обсушить меня; и это продолжалось до тхъ поръ, пока имъ не надоло. Наконецъ, бургомистръ закричалъ: стой! И тутъ они меня выпустили и назвали меня вс разомъ Минуттой, чтобы окончательно запечатлть мою кличку. Однако меня еще разъ бросили въ лоханку; это сдлалъ докторъ Колбье, онъ бросилъ меня туда со всего размаху, такъ что что-то сломалось у меня въ боку; онъ не могъ проcтить мн, что я его обругалъ… И съ этой минуты мое прозвище осталось за мною; оно такъ пошло ко мн, что вс меня стали звать Минуттой. День спустя, весь городъ уже зналъ о томъ, что я былъ у бургомистра. и что меня окрестили.

— У васъ сломали что-то въ боку? А голову вы себ не повредили?

Пауза.

— Вы сейчасъ уже во второй разъ спрашиваете меня, не повредилъ ли я себ голову, и, можетъ быть, вы этимъ хотите что-нибудь сказать. Но въ тотъ разъ я не ударился головой, у меня не было сотрясенія мозга, если вы именно этого опасаетесь; я ударился о лохань и сломалъ себ ребро, съ этимъ я не спорю. Но теперь все уже зажило; я не получилъ тогда какого-нибудь серьезнаго поврежденія; если бы и вс грхи мои такъ же сходили мн съ рукъ!

Пока Минутта разсказывалъ, Нагель много пилъ и онъ позвонилъ, веллъ принести еще вина и снова сталъ пить. Вдругъ онъ сказалъ:

— Кстати, мн просто такъ пришло въ голову: думается ли вамъ, что я до нкоторой степени понимаю людей? Да не смотрите на меня съ такимъ удивленіемъ, это только дружескій вопросъ. Считаете ли вы меня способнымъ видть насквозь того, съ кмъ я говорю?

Минутта робко посмотрлъ на него и не нашелъ отвта. Тогда Нагель снова началъ:

— Впрочемъ вы должны извинить меня; прошлый разъ, когда я имлъ удовольствіе видть васъ у себя, я тоже смущалъ васъ разными неумстными вопросами. Помните, я между прочимъ предлагалъ вамъ много денегъ за то, чтобы вы признали себя отцомъ нкоего ребенка. Ха-ха-ха, ну, вы, не правда ли, помните объ этомъ? Впрочемъ я тогда сдлалъ эту ошибку, потому что еще не узналъ васъ; теперь я опять привожу васъ въ изумленіе, несмотря на то, что хорошо знаю и высоко цню васъ. Видите ли, я это длаю только потому, что я очень нервенъ и уже сильно пьянъ. Вотъ вамъ и все объясненіе. Вы, разумется, замчаете. что я совершенно захмеллъ? Конечно, замчаете, къ чему притворяться? Но что я хотлъ сказать… да, мн въ самомъ дл было бы очень интересно знать, насколько вы считаете меня способнымъ разгадывать человческую душу… видть ее насквозь. Ха-ха, когда я говорю: "человческую душу" и разсуждаю объ этой "человческій душ", вамъ должно же быть ясно, что я страшно пьянъ, не правда ли? Ну, да, я, все-таки, постараюсь объяснить вамъ, на сколько сумю: я различаю самые тонкіе полутоны въ голос тхъ, съ кмъ я разговариваю, я невроятно тонко слышу. Когда я бесдую съ человкомъ, мн не нужно смотрть на него, чтобы въ точности слдить за тмъ, что онъ говоритъ; я тотчасъ же слышу, если онъ хочетъ провести меня или искажаетъ что-нибудь. Голосъ — опасный аппаратъ. Поймите меня хорошо: я не говорю о томъ матеріальномъ звук голоса, который можетъ быть высокъ или низокъ, звонокъ или глухъ. Я не подразумваю вещественнаго голсса, тембра, присущаго каждому; нтъ, я разумю тайну, лежащую подъ этимъ, тотъ міръ, изъ котораго эта возникаетъ… Впрочемъ, къ чорту этотъ міръ, лежащій тамъ въ глубин! Вчно что-то должно лежать тамъ, въ глубин. Послушайте. все могло бы быть такъ хорошо и прекрасно, если бы вы тоже выпили стаканчикъ; я совсмъ не понимаю, какъ это вы сидите тутъ такъ, съ сухой глоткой?

Нагель снова выпилъ и продолжалъ: — Вы такъ притихли? Смотрите, не забирайте себ ничего въ голову изъ моего хвастовства о моемъ великомъ знаніи людей, не вздумайте изъ-за этого сидть и не смть шевельнуться. Ха-ха-ха! Да, это было бы мило! Ну вотъ, теперь я забылъ, что хотлъ сказать. Лучше пока я скажу что-нибудь другое, что не лежитъ у меня на сердц. но что я все-таки выскажу, пока мн опять не придетъ въ голову то, что я забылъ. Боже, что за чепуху я болтаю! Ну, что вы думаете о Дагни Килландъ? Скажите мн свое мнніе о ней. Мое мнніе вотъ какое: она такая кокетка, что ей, въ сущности, доставило бы дикую радость, если бы кто-нибудь еще и, чмъ больше мужчинъ, тмъ лучше, — въ томъ числ и я, — лишили бы себя жизни изъ-за нея. Вотъ мое мнніе. Она обаятельна, да, это безспорно, и, пожалуй, было бы сладостнобольно дать ей раздавить себя ногами; и я не поклянусь, что въ одинъ прекрасный день не попрошу ея этого сдлать. Да впрочемъ это не къ спху, всему свое время… Но, Боже сохрани, я васъ сегодня опять свожу съ ума отъ страха своими рчами! Я васъ обидлъ? То-есть васъ лично?

— Если бы вы знали, какъ хорошо говорила о васъ фрейлейнъ Килландъ! Я встртилъ ее вчера и она долго говорила со мною…

— Скажите, пожалуйста, — простите, я васъ перебиваю, — но вамъ, можетъ быть, случалось слышать что-нибудь о тхъ свойствахъ, которыя безмолвно трепещутъ подъ тмъ, что произноситъ вслухъ фрейлейнъ Килландъ? — Ну теперь вы ужъ, несомннно, должны сами понимать, что я порю страшный вздоръ! Да, не такъ ли? Такъ!… Однако, меня бы очень порадовало, если бы и вы понимали все, что въ людяхъ; я бы пожелалъ вамъ за это всякаго счастья и сказалъ бы: оба мы находимся на высот, разъ мы знатоки даже въ этомъ; давате-ка заключимъ союзъ: никогда не пользоваться своимъ знаніемъ другъ противъ друга, — другъ противъ друга, — понимаете ли; такъ что я, напримръ, никогда не обращу своего знанія противъ васъ, даже если бы я васъ видлъ насквозь. Вотъ что я хотлъ сказать. Ну вотъ, вы опять волнуетесь и имете испуганный видъ! Вы только не робйте отъ моего хвастовства; вдь это сущій вздоръ; когда я пьянъ, у меня ротъ длается такъ великъ… Однако теперь я вспомнилъ таки то, что я хотлъ сказать, когда заговорилъ о фрейлейнъ Килландъ, какъ о томъ, что мн не такъ близко къ сердцу. И что меня дернуло соваться къ вамъ съ моимъ мнніемъ о ней, когда вы меня вовсе объ этомъ не спрашивали! Я окончательно испортилъ ваше настроеніе; знаете, какимъ довольнымъ вы вошли ко мн всего часъ тому назадъ? Вся эта болтовня происходитъ отъ вина… Однако не давайте мн вторично забыть того, что я хотлъ сказать: когда вы говорили о холостой пирушк у бургомистра, мн почему-то пришла въ голову странная мысль, что вдь и я могу задать холостую пирушку, да, холостую пирушку на жизнь и на смерть для нкоторыхъ званыхъ; я не упущу изъ виду этой мысли и приведу ее въ исполненіе; и вы также должны придти, я непремнно разсчитываю на васъ. Да, вы можете быть покойны: васъ не окрестятъ во второй разъ; я позабочусь о томъ, чтобы съ вами обращались съ полнымъ вниманіемъ и деликатностью; сверхъ того, стулья и столы не будутъ переломаны; но я очень бы желалъ какъ-нибудь вечеромъ видть у себя двухъ-трехъ друзей и какъ можно скоре, скажемъ, въ конц недли. Что вы на это скажете?