Чтение онлайн

– Спасибо, мои дорогие, - сказал он девочкам.
– Помогите Николсону с самыми длинными щупальцами. И Сара, прежде чем ты уйдёшь, передай мне птицу-фрегата, ладно?

Стивен был довольно хорошо знаком с фрегатами, как и любой другой, кто плавал в тропических водах, и освежевал их немало, выделив три или даже четыре близкородственных вида и сделав тщательное описание их оперения; но никогда не препарировал их как следует. Этим он и решил заняться, намереваясь сначала изучить летательные мышцы, поскольку фрегаты умеют парить в вышине заметно лучше альбатросов; и едва вскрыв грудь, он ощутил себя на пороге самого блестящего анатомического исследования в своей карьере.

У птицы, как и следовало ожидать, была вилочковая кость; и она при первом же прикосновении показалась ему необычайно, неестественно жёсткой. Покуда скальпель осторожно продвигался к килю грудины, а шпатель отводил мышцы в сторону, Стивен был совершенно глух к звону монет и мощным голосам по другую сторону переборки - капитана Обри, двух старейших баковых (туговатых на ухо) и мистера Адамса, которые перечисляли ценности с «Франклина», переводя их в испанские доллары и подсчитывая доли, а также к голосам на квартердеке: удивительно большое количество матросов нашло себе занятие, позволявшее им находиться в пределах слышимости от открытого светового люка, и они вполголоса беспрерывно обменивались мнениями о суммах, странах происхождения и обменных курсах монет, пересчитываемых внизу, демонстрируя прекрасное понимание европейской и американской систем и переходя с голландских риксдалеров на ганноверские дукаты с такой же лёгкостью, как с барселонских пистолей на португальские жуаны, венецианские цехины или ямайские гинеи. Это довольно громкое гудение прекратилось, когда просвистали к обеду, но разговоры в капитанской каюте продолжались; а тем временем Стивен, не думая ни о чём другом, настойчиво раскрывал верхнюю часть грудной клетки фрегата.

Он не успел полностью обнажить всё самое существенное, когда вошли Киллик и Падин, буквально подпрыгивая от нетерпения, и сообщили, что кают-компания уже собирается - пир вот-вот начнётся. Он предался их заботам и вскоре поспешил вниз, подобающе одетый, сравнительно чистый, в ровно надетом парике и с сияющим от восторга лицом.

– Ну вот, джентльмены, - воскликнул он, входя в кают-компанию.
– Боюсь, я едва не опоздал.

– Не страшно, - сказал Грейнджер.
– У нас был аперитив для улучшения настроения. А теперь я попрошу мистера Мартина прочитать молитву, и приступим.

Мартину пришлось пересесть, чтобы освободить место для ещё двух шелмерстонцев с приза, и теперь он оказался справа от Стивена. Он выглядел больным и похудевшим, и когда все уселись, Стивен тихонько спросил:

– Надеюсь, вы сносно себя чувствуете?

– Вполне, благодарю вас, - ответил Мартин без улыбки.
– Это было всего лишь мимолетное недомогание.

– Я рад это слышать; но вам, безусловно, следует побыть на палубе сегодня вечером, - сказал Стивен и после паузы продолжил: - Я только что сделал открытие, которое, думаю, вас порадует. У фрегата симфиз вилочки срастается с килем, а верхний конец каждой ветви - с каракоидом, в то время как каждый каракоид, в свою очередь, срастается с проксимальным концом лопатки!

Выражение сдержанного триумфа на его лице померкло, когда он понял, что знания анатомии у Мартина, похоже, не простираются так далеко - по крайней мере, не настолько, чтобы сделать выводы, так что он добавил:

– В результате, разумеется, всё вместе представляет собой полностью жёсткую конструкцию, за исключением слегка гибких ветвей. Я считаю, что это уникальное явление среди существующих птиц, тесно связанное с характером полёта этого создания.

– Это представляет некоторый интерес, если ваш пример не ради развлечения, - сказал Мартин.
– И, возможно, оправдывает отнятие жизни у птицы. Но как часто мы видели целые гекатомбы, не давшие ничего существенного - сотни и сотни вскрытых желудков, и все с примерно одинаковым результатом. Даже мистер Уайт из Селборна застрелил великое множество. Иногда мне кажется, что вскрытие делают только для того, чтобы оправдать убийство.

Стивен нередко встречал пациентов, старавшихся быть неприятными: обычная болезненная раздражительность, особенно при гнилостных лихорадках. Но она почти всегда ограничивалась кругом друзей и родственников, редко распространяясь на врачей. С другой стороны, хотя Мартин был несомненно болен, Мэтьюрин не являлся его врачом; и маловероятно, что Мартин стал бы с ним консультироваться. Стивен ничего не ответил и повернулся к мистеру Грейнджеру, чтобы похвалить суп из кальмара; но он был задет, глубоко разочарован и крайне недоволен.

Напротив него сидел Дютур, похоже, в столь же незавидном состоянии духа. Оба они, впрочем, некоторое время изображали светскую любезность, даже обменялись замечаниями о кальмаре, хотя большинству за столом было ясно, что Дютуру не только прищемили нос, но и что он в какой-то степени винит в этом доктора. Для Грейнджера, Видаля и прочих, будь то каперы или военные моряки, захватить добычу или самим быть захваченными было такой же частью повседневной жизни в море, как хорошая или плохая погода, и они воспринимали это как данность; но они знали, что Дютур впервые столкнулся с тем, что его обобрали - относительно обобрали - и обращались с ним особенно предупредительно и учтиво, как будто он недавно потерял близкого человека. От этого он сделался болтливее обыкновенного; к тому времени, как подали пудинг, его голос возрос от разговорного тона до чего-то больше подходящего для публичных выступлений, и Стивен с тревогой осознал, что им предстоит услышать рассуждения о Руссо и надлежащем воспитании детей.

Сливовый пудинг исчез, скатерть убрали, графины беспрерывно ходили по кругу, Дютур продолжал вещать. Стивен перестал слушать ещё несколько бокалов назад; временами ему на ум приходило его открытие, и тогда он ощущал пылкую радость, но чаще сильное раздражение от явного желания Мартина уязвить. Правда, Мартин был больше наблюдателем за птицами, пусть даже прилежным и многоопытным, и не был орнитологом-систематизатором, основывающим свою классификацию на анатомических началах, но всё же...

У доктора Мэтьюрина были необычно светлые глаза, которые он часто прикрывал синими очками. Сейчас он был без них, и блёклость глаз подчёркивалась, с одной стороны, махагоновым загаром лица, а с другой - холодным неудовольствием, с которым он поглядывал на своего помощника, упорно молчавшего рядом.

Когда он в очередной раз задумался и сидел, уставившись прямо перед собой, Дютур, наливая себе ещё бокал портвейна, поймал этот взгляд и, приняв его на свой счёт, произнёс:

– Но я боюсь, доктор, что вы не разделяете нашего мнения о Жан-Жаке?

– Руссо?
– уточнил Стивен, возвращаясь к действительности и состраивая более дружелюбное лицо или, по крайней мере, смягчая его мрачное, если не зловещее выражение.
– Руссо? По правде говоря, я мало знаком с ним, если не считать «Devin du Village [20] », который мне понравился; но его теории постоянно крутятся вокруг меня, и однажды один руссоист заставил меня поклясться, что я прочту «Исповедь». Я так и сделал: клятва священна. Но мне всё время вспоминался один мой кузен, священник; он рассказывал, что самая утомительная, неприятная и удручающая часть его обязанностей - выслушивать тех кающихся, кто по ходу исповеди перечисляют воображаемые, вымышленные грехи, нечистые фантомы. А самое мучительное - давать отпущение этих грехов, что может оказаться кощунством.

– Но вы же не сомневались в правдивости Руссо?

– Вопреки всеобщей снисходительности, пришлось.

– Я вас не понимаю, сэр.

– Вы помните, что в этой книге он говорит о четырёх или пяти детях, рождённых от него любовницей, детях, которых тут же отправляли в воспитательный дом. Это не очень хорошо согласуется с его похвалами семейным привязанностям, и ещё меньше с его теориями воспитания в «Эмиле». Поэтому, если я откажусь от мысли, что он лицемер в вопросах воспитания детей, то мне придётся признавать его породителем мнимых младенцев.