Чтение онлайн

– Ты не спишь?
– хриплым шёпотом спросил Джек Обри через щель в двери.

– Ничуть, - ответил Стивен.
– И плавать тоже не хочу; но выпью с тобой кофе, когда ты вернёшься на корабль. «Бесшумен как зверь», - продолжил он про себя.
– «Ни разу не слышал, как он покидает постель». Это было правдой. Джек весил изрядно, но отличался на удивление лёгкой поступью.

После столь замечательно бодрого начала дня доктор Мэтьюрин отправился на утренний обход рано, что было редкостью для человека с таким смутным представлением о времени. Эти обходы не имели большого смысла с чисто хирургической точки зрения, но у Стивена ещё оставались некоторые упорные случаи гонореи и сифилиса. В долгих и спокойных переходах именно они наряду с цингой составляли ежедневные заботы врача; но в то время как Стивен ещё мог заставить моряков пить лимонный сок в составе грога, тем самым избегая цинги, никакая сила на земле не могла помешать им устремляться в публичные дома, едва сойдя на берег. Такие случаи он лечил каломелью и гваяком, и обычно лекарства готовил Мартин. Стивен был недоволен прогрессом двух своих пациентов и уже решил применить к ним гораздо более радикальное лечение по венскому методу, как вдруг увидел на палубе жука как раз со своей стороны полуоткрытой двери - жёлтого жука, ясно видимого в свете фонаря аптечной каюты. Жук-дровосек, разумеется, но какой? Живой, во всяком случае. Он опустился на четвереньки и бесшумно пополз к жуку; завернув его в носовой платок, поднял глаза. Дверь теперь оказалась прямо перед ним, и вся аптека была освещена, ясно видима и как будто пребывала в другом мире; там находился Мартин, он сосредоточенно смешал последнюю из череды микстур и на глазах у Стивена поднял стакан и выпил его содержимое.

Стивен поднялся на ноги и кашлянул. Мартин резко повернулся.

– Доброе утро, сэр, - произнёс он, поспешно пряча стакан под фартуком. Приветствие было вежливым, но механическим, без непроизвольной улыбки. Мартин явно не забыл вчерашнюю размолвку и, казалось, был задет тем, что его не взяли на «Франклин», а также ожидал реакции Стивена на свои оскорбительные замечания. Стивен и в самом деле был человеком с тяжёлым характером, о чём Мартин знал; его даже можно было назвать мстительным, он нелегко прощал обиды. Но помимо этого Мартин как будто только что избежал опасности быть уличённым в поступке, который очень хотел скрыть, и это придавало его поведению лёгкий оттенок какой-то нарочитой враждебности.

Вошёл Падин и, призвав Божье благословение на джентльменов, с некоторым трудом объявил, что лазарет готов к обходу. Врачи переходили от койки к койке, Стивен спрашивал каждого о самочувствии, проверял пульс и осматривал больные места; каждый случай он кратко обсуждал со своим помощником на латыни, и Мартин записывал наблюдения в книгу; как только книга закрывалась, Падин выдавал каждому моряку его микстуру и пилюли.

Закончив обход, они вернулись в аптеку, и пока Падин мыл стаканы, Стивен сказал:

– Я не удовлетворён состоянием Гранта и Макдаффа, и собираюсь на следующей неделе назначить им венское лечение.

– Я читал о нём у авторитетных авторов, но не припоминаю у них разъяснения, на чём оно основано.

– Это murias hydrargi corrosivus [14] .

– Флакон рядом с миррой? Ни разу не видел, чтобы его использовали.

– Совершенно верно. Я приберегаю его для самых упорных случаев: есть очень серьёзные недостатки... Ну, Падин, что не так?

Заикание Падина, и без того сильное, усугубилось от волнения, но постепенно выяснилось, что час назад, даже меньше часа, в шкафу было десять стаканов, все чистые и блестящие; теперь же их только девять. Он поднял растопыренные ладони с одним загнутым пальцем и повторил: «Девять».

– Прошу прощения, сэр, - сказал Мартин.
– Я разбил один, когда смешивал микстуры, и забыл сказать Падину.

И Джек Обри, и Стивен Мэтьюрин были очень привязаны к своим жёнам и писали им довольно часто; но если письма Джека были обязаны своим существованием надежде, что они так или иначе дойдут по адресу - на торговом судне, военном корабле или пакетботе - или же будут доставлены в его собственном рундуке и прочитаны вслух Софи с пояснениями по поводу ветров и течений, то письма Стивена не всегда предназначались для отправки вообще. Иногда он писал их, чтобы установить какую-то связь с Дианой, пусть даже эфемерную и одностороннюю; иногда - чтобы прояснить что-то для самого себя; иногда - ради удовольствия облегчить душу, высказав то, что нельзя было говорить никому, и эти письма, конечно, жили очень недолго.

«Душа моя», - писал он.
– «Когда последний элемент загадки, шифра или головоломки встаёт на место, решение иногда кажется настолько очевидным, что хлопаешь себя по лбу и восклицаешь: «Как же ты, глупец, не видел этого раньше». Уже довольно давно - ты бы прекрасно об этом знала, будь у нас возможность мгновенно обмениваться сообщениями - я обеспокоен ухудшением отношений с Натаниэлем Мартином, изменениями в нём самом и тем, что он несчастен. Когда я писал тебе в последний раз, то основательно разобрал причины этого, упомянув его чрезмерную озабоченность деньгами и убеждение, что обладание ими должно по справедливости приносить ему больше почёта и счастья, чем он имеет; а также множество других, таких как ревность, скука от неподходящих товарищей, чьей компании невозможно избежать, тоска по дому, жене, отношениям, уважению, покою и тишине и общая непригодность для жизни в море, особенно долговременной. Но я не назвал действительную причину, потому что не осознавал её до сегодняшнего дня, хотя она должна была стать вполне очевидной из его интенсивного обращения к Астрюку, Бурхааве, Линду, Хантеру и тем немногим другим авторитетам в области венерических недугов, чьими книгами мы располагаем (у нас нет ни Локера, ни ван Свитена), и тем более из его удивительно настойчивых, жадных и подробных расспросов о возможности заражения через пользование общим отхожим местом, питьё из одной чашки, поцелуи, фривольные прикосновения и тому подобное. Без надлежащего обследования я не могу сказать наверняка, болен ли он, хотя сомневаюсь, что болезнь наличествует у него физически; однако метафизически он очень плох. Возлёг он с ней или нет - он безусловно хотел этого, а он достаточно религиозен для осознания того, что само это желание и есть грех; а будучи заодно уверен в своей болезни, он с ужасом смотрит на себя, нечистого и снаружи и внутри. К сожалению, он воспринял нашу вчерашнюю размолвку более серьёзно, чем я - наши отношения свелись в лучшем случае к холодной вежливости, а при таких обстоятельствах он не станет со мной советоваться. А я, разумеется, не могу навязывать свои услуги. Ненависть к себе породит скорее ненависть к окружающим (или, по крайней мере, мрачность и чувство недовольства), чем благодушие. Бедняга, его пригласили отобедать у капитана сегодня днём, и он должен взять с собой альт. Я опасаюсь какой-нибудь вспышки: он в очень нервозном состоянии.»

Раздался уверенный стук в дверь, и вошёл мистер Рид, улыбающийся и совершенно уверенный в том, что его ждут. Время от времени то, что осталось от его руки, требовало перевязки, и это был один из назначенных дней. Стивен забыл об этом, а Падин нет, и бинт лежал на самом дальнем шкафчике. Пока он накладывался равномерными витками, Рид заговорил:

– Сэр, во время кладбищенской вахты [15] мне пришла в голову замечательная мысль. Прошу, не могли бы вы оказать мне большую услугу?

– Возможно, - сказал Стивен.

– Я подумал о том, чтобы отправиться в Сомерсет-Хаус и сдать экзамен на лейтенанта, когда мы вернёмся домой.

– Но вы ещё слишком юны, мой дорогой.

– Да, сэр, но всегда можно прибавить год или два: капитаны, проводящие экзамен, просто пишут «на вид девятнадцать лет», например. Кроме того, со временем мне так или иначе стукнет девятнадцать, особенно если мы и дальше будем идти таким ходом; и у меня есть все необходимые свидетельства о том, сколько времени я провёл в море. Нет. Меня беспокоит другое - поскольку у меня теперь всего три конечности, а не четыре, они могут засомневаться на мой счёт, и я не пройду. Поэтому нужно, чтобы всё было за меня. В эти спокойные дни я начисто переписал свои журналы - их нужно будет предъявить, понимаете - и ночью мне внезапно пришло в голову, что блестящим ходом, который поразит капитанов, станет добавление туда каких-нибудь подробностей на французском языке.

– Это будет беспроигрышно.

– Так что я подумал - если я возьму Колена, одного из «франклинцев» моего отряда, порядочного парня и первоклассного моряка, хотя он едва знает хоть слово по-английски, на форкастель, скажем, в первую собачью вахту, сэр, и покажу всё, что относится к фок-мачте, он назовёт мне это по-французски, а вы подскажете, как оно пишется, то будет очень здорово. Это сразит капитанов наповал - такое рвение! Но боюсь, я отниму слишком много вашего времени, сэр.

– Вовсе нет. Держите этот конец бинта, ладно? Вот так: закрепляем и осторожно травим конец.

– Большое спасибо, сэр. Я бесконечно вам обязан. До первой собачьей вахты, значит?

– И думать забудьте, мистер Рид, сэр, - заявил Киллик, внося на согнутой руке свежевычищенный парадный синий мундир Стивена и белые кашемировые бриджи.
– Ни в первую собачью, ни в последнюю. Так это, доктор собирается отобедать с капитаном, а они не закончат со своими музыками до смены вахт. Теперь, сэр, если не возражаете, - обратился он к Стивену, - дайте мне свою мерзкую старую рубаху и наденьте эту, только из-под утюга. Нельзя терять ни минуты.

В действительности обед прошёл замечательно хорошо. Мартин, возможно, не особо любил Джека Обри, но уважал его как своего капитана и патрона; было бы недостойно утверждать, что его уважение возросло вместе с перспективой получения ещё одного прихода, но в какой-то степени и это могло оказать определённое влияние. Во всяком случае он, несмотря на измождённый и нездоровый вид, неплохо играл роль весёлого, благодарного гостя, за исключением того, что почти не пил вина; и по собственному почину рассказал две истории: одну о форели, которую мальчишкой ловил руками под плотиной, и одну о тётке, у которой был кот, очень ценный, живший с ней в доме около Лондонского Пула; животное исчезло - розыски повсюду - слёзы целый год, вплоть до того дня, когда кот явился, запрыгнул на своё привычное кресло у камина и начал умываться. Любопытство привело его на борт корабля, направлявшегося из Пула в Суринам, и этот корабль только что вернулся.