Чтение онлайн

Но даже в этом случае я не думаю, что участи Мартина можно будет позавидовать. На этом корабле всегда существовало предубеждение против него как духовного лица, человека, приносящего неудачу; а теперь, когда стало известно, что он в самом деле священник, настоятель двух приходов Джека, предубеждение усилилось. С другой стороны, как человек с некоторым образованием, знакомый с древнееврейским, греческим и латынью, он неподходящая компания для наших сектантов: в случае теологических разногласий, расхождений в толковании первоисточника, они окажутся совершенно безоружны. И, разумеется, он по определению против разноверия и положительно относится к епископальной системе и десятине, равно как и к крещению младенцев, неприемлемому для многих наших соплавателей. В то же время он, будучи тихим и погружённым в себя, полностью лишён кипучего дружелюбия, которое так естественно присуще Дютуру. На борту признают, что он хороший человек, добрый и отзывчивый помощник хирурга, а в предыдущих плаваниях ещё и помогал матросам сочинять письма или прошения (теперь для того и другого мало поводов, и наши немногочисленные неграмотные обычно идут к мистеру Адамсу). Но отношение к нему нельзя назвать сердечным. Раньше он был беден, явно беден и жалок; теперь он по меркам нижней палубы богат; и некоторые подозревают, что он чересчур зазнался. Но помимо этого, известно - а на корабле после первых пары тысяч миль становится известно всё - что капитан не особенно к нему расположен; а в море мнение капитана так же важно для его команды, как мнение абсолютного монарха для его двора. Не то чтобы Джек когда-либо проявлял к нему хоть малейшее неуважение, но присутствие Мартина сковывает его; у них мало что есть сказать друг другу; короче говоря, Мартин не справился с задачей подружиться с ближайшим компаньоном своего друга. Я полагаю, что подобные попытки редко бывают успешными, и, возможно, Мартин даже никогда ничего такого и не предпринимал. Как бы то ни было, они не друзья, и это означает, что матросы смотрят на него с меньшим уважением, чем он, по моему мнению, заслуживает. Это удивительно; должен сказать, я думал, что они будут относиться к нему лучше. Возможно, поскольку тут замешаны многие из нынешней команды, причина в какой-то степени заключается в злосчастной десятине, для них возмутительной; а он теперь один из тех, кто получает или будет получать ненавистный налог.

В любом случае, я боюсь, что он теряет вкус к жизни. Счастье, которое он испытывал при виде птиц и морских существ, покинуло его; а образованному человеку, не находящему услады в натурфилософии, не место на корабле, если только он не моряк.

И всё же я помню его в прежних плаваниях, при тех же обстоятельствах, радующегося далёкому киту или гигантскому буревестнику - его лицо сияло, а единственный глаз сверкал от удовольствия. Тогда он был совсем без гроша, не считая ничтожного жалованья; теперь же, когда причина и следствие кажутся до глупого очевидными, я склонен винить его благосостояние. Ныне ему принадлежат два прихода, хотя он ещё не воспользовался ими, и то, что можно назвать справедливой долей призовых денег; с мирской точки зрения он гораздо состоятельнее, чем когда-либо прежде; пусть это не влияет на его значимость на борту, но будет влиять на суше, и он, похоже, преувеличивает то счастье, которое могут принести комфорт и солидное положение - то, чего он нетерпеливо ждёт от берега, и что вознаградит его за разочарования, которые он претерпел в море. Боюсь, я разочаровал его, как и...» - Стивен остановился, держа перо на весу и думая о Клариссе Оукс, молодой женщине, к которой был очень привязан - каторжнице, сосланной за убийство; совершив побег, она отплыла на фрегате из Сиднейской бухты в Моаху. С улыбкой он размышлял о ней, а затем перешёл на двусмысленные отношения с ней Мартина, что также могло сильно повлиять на настроение команды. Если священник грешит (в чём Стивен никоим образом не был уверен), его грех умножается с каждой читаемой проповедью.
– «... Как и другие люди, несомненно включая и его самого. К тому же, как многие бедняки, он почти наверняка имеет ошибочное мнение относительно влияния богатства на счастье, если не считать первый всплеск восторга от обладания: он говорит о деньгах гораздо чаще, чем прежде, и чаще, чем это уместно; и на днях, рассуждая о своём практически идеальном браке, проявил крайнее легкомыслие - заявил, что тот будет ещё счастливее с долей нынешнего приза.»

Стивен опять остановился, и в царящей на корабле тишине услышал, как Мартин играет на альте в своей каюте, выходящей в кают-компанию: восходящая гамма, довольно верная, затем нисходящая, более медленная и менее решительная, которая закончилась протяжным, слегка фальшивым си-бемоль, бесконечно печальным.

«Мне не нужно говорить тебе, моя дорогая, - продолжал он, - что, пусть я и рассуждаю о деньгах как крайний аскет, я не презираю и никогда не презирал достаток; я имел в виду исключительно взаимосвязь изобилия и счастья, и я свят для тебя [9] только после двухсот фунтов в год».

Альт замолчал, и Стивен, заперев бумаги, перешёл в капитанскую каюту; он растянулся на покрытом подушками рундуке у кормовых окон, некоторое время полюбовался пляшущими над головой солнечными зайчиками и заснул. Его разбудил, как и подсказывал давний опыт, топот диких зверей при подъёме шлюпок «Сюрприза»: хриплые вопли - «ах ты, чучело безмозглое» - резкая трель боцманского сигнала - стук блоков выбранных до предела талей - «теперь потихоньку, потихоньку, Уильям» (Грейнджер своему порывистому молодому племяннику) - но затем вместо обычных возгласов «стоп» и «закрепляй» внезапно раздался общий радостный крик, сопровождаемый добродушным смехом. «Что это может значить?» - спросил себя Стивен, и пока подбирал подобающий моряку ответ, подавленный смешок дал ему понять, что в каюте кто-то есть. Это были Эмили и Сара, стоявшие бок о бок в своих белых платьицах без рукавов.

– Мы тут уже давно, сэр, - сказала Сара.
– А вы всё размышляете. Капитан говорит, хотите ли вы увидеть причуду?

– Чудо, - поправила Эмили.

– Причуду, - повторила Сара, добавив шёпотом: - Чучело безмозглое.

– Вот вы где, доктор, - воскликнул капитан, когда Стивен, по-прежнему с видом полного непонимания, поднялся на палубу.
– Ты спал?

– Вовсе нет, - ответил Стивен.
– Я очень редко сплю.

– Ну, даже если бы спал, вот зрелище, способное разбудить даже посланников к эфесянам [10] . Посмотри за подветренную раковину. Подветренную раковину.

– Иисус, Мария и Иосиф, - воскликнул Стивен, наконец узнав «Франклин».
– Как он преобразился! У него три высокие христианские мачты и огромное количество парусов - какое великолепие на солнце! Паруса всех видов, я не сомневаюсь, включая брам-бом-брамсели.

– Именно так, ха-ха-ха! Никогда бы не подумал, что это можно сделать за такое время. Он их поставил едва ли пять минут назад, а уже приблизился к нам на кабельтов. Славное маленькое судёнышко, честное слово. Пора и нам поставить свои. Мистер Грейнджер, - уже громче, - думаю, нам следует показать им наши бом-брамсели.

Бом-брамсели «Сюрприза», которые ставились летучими, уже были привязаны к своим реям, фалы закреплены посередине реев и пристроплены к правому ноку; матросы проявляли нетерпение, но никто не прикасался к концам, пока мистер Грейнджер не крикнул: «Ну, Джордж, выбирай!», и длинные тонкие реи буквально взмыли вверх через такелаж, всё выше и выше, сквозь паутину снастей до топа стеньги, где лёгкий и ловкий Абрахам Доркин обрезал тонкую стропку, удерживающую фал у нока, развернул рей горизонтально над брам-реем, пристропил его там, закрепил на брам-рее шкотовые углы паруса, отдал стропы и крикнул: «Готов!»

Его голос почти слился с теми, что раздались с фок- и бизань-мачты, и бом-брамсели вспыхнули одновременно, сразу же наполнившись лёгким ветром. Сюрпризовцы радостно закричали; с другой стороны им вторили усталые франклинцы; Джек повернул сияющее лицо к Стивену; синева его глаз удивительным образом стала ещё ярче, чем прежде.

– Разве это не здорово?
– воскликнул он.
– Теперь мы наконец-то можем устроить концерт.

– Действительно здорово, клянусь, - отозвался Стивен, удивляясь всеобщей радости. Конечно, корабли, особенно «Франклин», стали гораздо красивее: теперь над ними громоздились вертикальные облака, состоящие из упорядоченных белых фрагментов, отчего корпуса стали казаться стройными и изящными; он смотрел, а солнце светило на «Франклин» сильнее обычного, и стаксели отбрасывали яркие плавно изогнутые тени на нижние прямые паруса, марсели и брамсели. Действительно, очень красиво; и, похоже, ход судна едва заметно ускорился, а крен от ветра стал чуть больше.

– Мистер Рид, - позвал Джек.
– Прошу вас, бросьте лаг.

– Есть бросить лаг, сэр, - ответил Рид, по-прежнему само воплощение долга и послушания. Последовала обычная церемония: брошенный с подветренной раковины лаг плюхнулся в воду и неспешно проплыл за корму, пока не отдалился настолько, что ему уже не могли помешать мелкие завихрения, создаваемые движением «Сюрприза»; все матросы следили за ним с самым пристальным вниманием. В тот момент, когда нулевая отметка перескочила через поручень, Рид крикнул «Давай»; Нортон перевернул двадцативосьмисекундные песочные часы и поднёс их к глазам. Когда упала последняя крупинка, он рявкнул «Стоп», и Рид придержал линь чуть позади второго узла. Старшина, державший катушку, дёрнул линь - штифт выскочил, и лаг поплыл на боку - после чего стал сматывать лаглинь. Рид опытным взглядом прикинул расстояние между точкой, где зажал линь, и вторым узлом.

– Два узла и чуть больше одного фатома, сэр, с вашего позволения, - доложил он капитану, обнажив голову.

– Спасибо, мистер Рид, - сказал Джек и повернулся к Стивену:

– Вот, доктор: вы не изумлены? Два узла и немного больше одного фатома!

– Крайне изумлён; но, помнится, бывало и быстрее.

– Бог с тобой, конечно, бывало, - воскликнул Джек.
– Я говорю не об абсолютной скорости, а об относительной, той скорости, которую может обеспечить этот твой жалкий зефир. Господи, да если мы оба можем делать больше двух узлов при ветре, который едва колеблет пламя свечи, то мало кто сумеет уйти от нас, разве только у него есть крылья или семьдесят четыре орудия.
– «Верно, правильно», - сказал кто-то на шкафуте, а оба рулевых и их старшина усмехнулись.

– Конечно, погоня это всегда радостно, - заявил Стивен со всем подвластным ему энтузиазмом; и после паузы, в течение которой он осознал, что не оправдал надежд, продолжил:

– По поводу нашего концерта: у тебя есть какие-то определённые мысли?

– О, старые и любимые вещи, конечно, - ответил Джек.
– Я помню, как давным-давно, когда мы выходили из Порт-Маона на «Софи», ты рассказал мне про испанскую поговорку: «Да не случится ничего нового». Я тогда подумал, что она очень хорошо подходит для флота; и почему бы не приложить её и к музыке.