Чтение онлайн

Впервые Стивен оказался на борту «Франклина» достаточно надолго, если не считать тех напряжённых дней, когда его горизонт почти полностью ограничивался стенами операционной и перевязочной - кровь и кости, шины, корпия, жгуты и бинты, пилы, ретракторы, артериальные крючки - и у него не было времени, чтобы осмотреть корабль, разглядеть его изнутри. И, конечно, Том Пуллингс не имел возможности показать доктору своё новое судно, которое уже успел полюбить.

– Я так рад, что вам не пришлось приезжать до того, как мы получили все орудия, - говорил он.
– Теперь вы увидите, как ровно и аккуратно они стоят в портах, и как хорошо поворачиваются, особенно те, что на миделе; и я покажу вам наши новые швиц-сарвени, установленные сегодня днём. Они стягивают ванты фок-мачты и бизань-мачты - смею предположить, вы их заметили, когда Падин вёз вас. И есть множество других вещей, которые вас поразят.

Действительно множество: доктор Мэтьюрин и предположить не мог, что на судне в море может оказаться столько всего. Давным-давно, в начале флотской карьеры Стивена, Пуллингс, тогда ещё долговязый и худой мичман, показывал ему корабль Его Величества «Софи», крошечный бриг, первое судно, отданное под команду Джеку Обри; он проделал это любезно, добросовестно, но как младший офицер, которому надо объяснить самое основное одному из сухопутных. Теперь же капитан показывал свой новый корабль человеку с многолетним опытом мореплавания, и для Стивена не жалели вообще ничего: анапути, оснащённой по новым принципам; разумеется, тех самых швиц-сарвеней; чертежей улучшенных рулевых крюков, которые поставят, когда они придут в Кальяо. Но хотя теперь проводник Стивена стал массивнее и изменился почти до неузнаваемости из-за ужасной раны, в нём было то же самое искреннее открытое дружелюбие, неизменная радость жизни, жизни в море, и Стивен следовал за ним повсюду, восхищаясь и восклицая: «Боже мой, как прекрасно!», пока солнце не село, и сумерки, набежавшие на небосвод с обычной для тропиков быстротой, не лишили Пуллингса всякой возможности продемонстрировать что-нибудь ещё.

– Спасибо, что показали мне ваш корабль, - сказал Стивен, перебираясь через борт.
– Это самое красивое в мире судно таких размеров.

– Вовсе нет, - сказал Том, самодовольно улыбаясь.
– Но, боюсь, я был слишком многословен.

– Ничего подобного, мой дорогой. Да благословит вас Бог. Падин, отваливай. Отходим.

– Спокойной ночи, сэр, - сказали семеро сифиан, их улыбки сверкали в густых бородах, пока они отталкивали шлюпку шестом.

– Спокойной ночи, доктор, - крикнул Пуллингс.
– Я забыл про чертёж новых кофель-планок, но обещаю показать вам его завтра: капитан пригласил меня на обед.

«Рад слышать», - подумал Стивен, махая шляпой.
– «Это несколько сгладит неловкость в течение вечера».

В тот вечер он больше не видел Мартина, но время от времени думал о нём; и когда отправился спать, то, лёжа в своей койке, которая едва качалась благодаря притихшему морю, размышлял не столько о вспышке, имевшей место днём, сколько о признаках изменения характера. Он слышал о подобном нередко. Очаровательный ребёнок, даже очаровательный подросток, любознательный, живой, приветливый, превращается в толстое, унылое, тупое животное – и безвозвратно; мужчины, старея, могут становиться эгоистичными, равнодушными к тем, кто был их друзьями, скаредными. Однако, за исключением очень сильных и особо безобразных страстей, вспыхивавших из-за наследства или политических разногласий, ему такое пока не встречалось ни среди молодых, ни среди стариков. Он покачивался и думал, мысли свободно блуждали, иногда переходя на близкую, но всё же самостоятельную тему непостоянства в любви; и вскоре Стивен осознал, что эта ночь тоже пройдёт без сна.

Когда он вышел на палубу, луна стояла высоко, и всё было сплошь покрыто росой.

– Почему же, - спросил он, чувствуя под рукой мокрый поручень, - при такой обильной росе луна не скрыта туманом? И звёзды тоже?

– Вышли на палубу, сэр?
– спросил Видаль, который нёс ночную вахту.

– Вышел, да, - откликнулся Мэтьюрин.
– И буду признателен, если вы расскажете мне о росе. Говорят, что она падает: но падает ли она на самом деле? И если падает, то откуда? И почему, падая, она не закрывает луну?

– Я мало знаю о росе, сэр, - ответил Видаль.
– Всё, что я могу сказать, - она любит ясную ночь и как можно более неподвижный воздух; и каждый моряк знает, что она сильно натягивает такелаж, так что снасти следует прослабить, если вы не хотите, чтобы вам сломало мачты. Нынешней ночью, конечно, роса очень обильная, - продолжал он, поразмыслив.
– И мы нацепили на мачты водосборные кольца, чтобы собирать её, пока она стекает: если прислушаться, можно услышать, как она льётся в бочонки. Воды получится не так много, и на вкус она не особо хороша, поскольку мачты покрыты жиром; но я не раз бывал в таких плаваниях, когда и этому были весьма рады. И в любом случае она пресная и отстирает соль с рубахи; а что ещё лучше, - он понизил голос, - с исподнего. Соль дьявольски разъедает определённые части тела. Это напомнило мне, сэр, что надо попросить ещё немного вашей мази.

– Конечно. Загляните в лазарет, когда я буду делать утренний обход, и Падин быстренько смешает вам баночку.

Тишина; вокруг огромное освещённое луной пространство, но горизонта не видно. Стивен посмотрел на пропитанные росой паруса, тёмные в лунной тени; брамсели и марсели едва надуты и толкают корабль вперёд так, что вода только чуть шепчет, а нижние паруса бессильно обвисли.

– Что касается росы, - сказал Видаль через некоторое время, - можете спросить мистера Дютура. Вот уж учёный джентльмен! Не в физике, конечно, но больше по философской и нравственной части; хотя, как я понимаю, у него много друзей в Париже, которые проводят опыты с электрическим флюидом, газовыми шарами, весом воздуха - в таком роде - и, возможно, роса там тоже где-то рядом. Но какое удовольствие слушать, когда он говорит о добродетельной политике! Права человека, братство, знаете ли, и равенство! Он многие часы просвещал нас своими рассуждениями, даже можно сказать, ораторствовал, по поводу справедливой республики. Вот та колония, что он задумал - никаких привилегий, никакого угнетения; никаких денег, никакой жадности; всё общее, как за столом у добрых товарищей; никаких законов, никаких юристов; глас народа - единственный закон, и он же единственный суд; каждый может поклоняться Всевышнему так, как считает нужным; никакого соперничества, никакого принуждения, полная свобода.

– Похоже на рай на земле.

– Так говорят многие из наших. А некоторые заявляют, что не стали бы так стремиться помешать мистеру Дютуру, если бы знали, что он задумал; возможно, даже присоединились бы к нему.

– А они не думали о том, что он грабил наши китобойные и торговые суда и помогал Калахуа в его войне с Пуолани?

– О, что касается каперства, то это всё его шкипер-янки, и к нему они, конечно, никогда бы не примкнули - не пошли бы против своих соотечественников, а вот для иностранца такое вполне естественно во время войны. Нет; им понравилась именно эта колония, с её миром и равенством, достойной жизнью без работы до изнеможения и старостью, за которую не надо переживать.

– Мир и равенство, Боже мой, - сказал Стивен.

– Вы качаете головой, сэр, и осмелюсь предположить, что думаете о той войне. Тут случилось прискорбное недопонимание, но мистер Дютур всё разъяснил. Обе стороны с самого начала рвались в бой, и как только Калахуа нанял этих французских негодяев с Сандвичевых островов с мушкетами, его уже было не удержать. Они не имели никакого отношения к поселенцам мистера Дютура. Нет. Мистер Д. собирался приплыть, продемонстрировать свою силу и встать между ними, а затем основать колонию и склонить и тех и других на свою сторону примером и убеждением. Что же касается убеждения...! Если бы вы его послушали, то сразу бы удостоверились: у него замечательный дар, он прямо-таки елей льёт, даже на чужом языке. Наши люди очень высокого мнения о нём.

– Он, безусловно, говорит по-английски на удивление хорошо.

– Не только это, сэр. Он замечательно добр к своим бывшим подчинённым. Вы знаете, как он сидел с ними ночи подряд в лазарете, пока их не вылечили или не отправили за борт. И хотя шкипер «Франклина» и его помощники были теми ещё шкуродёрами, те люди, что сейчас с нами, говорят, что мистер Д. всегда вступался за них, чтобы защитить - не хотел, чтобы их пороли.

В эту минуту, как раз перед восемью склянками, на палубу вышел сонный, зевающий Грейнджер, чтобы сменить своего товарища; и вахтенные правого борта, большинство из которых спали на шкафуте, начали шевелиться; корабль подал признаки жизни.

– Три узла, сэр, с вашего позволения, - доложил молодой Уэделл, теперь исполняющий обязанности мичмана. И под привычные свистки дудок, приказы, звуки торопливой смены вахты - в четыре часа утра довольно приглушённые - Стивен ускользнул в свою каюту. В доверчивости книппердоллингов есть нечто странно-умилительное - святая простота, размышлял он, растянувшись в койке с заложенными за голову руками; и с улыбкой на лице он заснул.

Спать пришлось недолго. Вскоре вызвали вневахтенных, и они присоединились к вахте в ежедневном ритуале уборки палуб, окатывания их потоками морской воды, надраивания кусками песчаника, протирки швабрами и просушки под восходящим солнцем. Были закалённые моряки, которым всё это не мешало спать - среди них Джек Обри, чей храп был до сих пор слышен - но Стивен к таковым не относился. Впрочем, в этот раз пробуждение не вызвало у него недовольства или раздражения, и он спокойно лежал, думая о множестве приятных вещей. Ему вспомнилась Кларисса: в ней тоже было что-то от этой простоты, несмотря на невообразимо тяжёлую жизнь.