Чтение онлайн

Я едва не закатила глаза. Какая ей, в сущности, разница? Но правила игры диктовала она.

– Там, на следующей странице, все данные есть, – произнесла я спокойно, даже слегка устало.

Она снова углубилась в чтение. Я воспользовалась паузой. Отошла на шаг, прислонилась к краю стола и просто стояла. Минуту. Две. Десять. Я чувствовала на себе взгляд Миры. Он был тяжелым, полным немых вопросов и того самого старого, затаенного любопытства, которое когда-то было её постоянным спутником. Она не уходила, держа свою папку, прижатую к груди. Ждала, пока секретарь освободится.

Я поймала взгляд секретаря, которая на секунду отвлеклась от бумаг, и четко, без тени сомнения, сказала:

– Мне, пожалуйста, еще нужно оформить академический отпуск. Пока вы с документами разбираетесь, можно начать?

Я не стала смотреть на Миру. Но краем глаза видела, как она слегка вздрогнула, как ее пальцы сжали папку еще крепче. Она стояла первой. Она ждала. А я влезла. Нагло, спокойно, пользуясь тем, что секретарша была уже не уверена, как ко мне относиться.

Я не могла с собой ничего поделать. Мне просто захотелось так.

Женщина помедлила, кивнула. Делать ей было нечего – я уже была здесь, и мои документы лежали на столе.

– Академический отпуск, – повторила она, уже более официальным тоном. – На основании чего?

– На основании беременности, – ответила я просто, и слова прозвучали в тишине комнаты громко и отчетливо.

За спиной я услышала легкий, сдавленный вздох. Мира.

– Справка? – спросила секретарша, уже механически.

Я молча достала из внутреннего кармана папки аккуратный бланк из частной клиники. Отдала. Женщина пробежала глазами, увидела печати, подписи, сроки. Кивнула, на этот раз она была более благосклонна.

– Я подам ваши документы, – сказала, складывая все листы в отдельную папку. – Но процедура займет время. Нужны согласования, подписи декана… Вам позвонят.

– Спасибо, – кивнула я, не выражая ни особой благодарности, ни нетерпения. Просто констатация.

Я повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь ни на секретаршу, ни на Миру. Паша, стоявший у двери, молча отвернулся и вышел в коридор первым, держа дверь для меня.

И только я сделала несколько шагов по пустому, прохладному коридору, за спиной раздались торопливые шаги.

– Агата! Постой!

Я обернулась. Мира, выбежала следом. В душе всколыхнулась память как будто кто -то кинул камень в воду и поползли круги воспоминаний. Мы когда-то делились всем, а потом… Потом жизнь развела нас по разные стороны баррикад, сделанных из молчания, обид непринятия. Она выглядела растерянной, ее лицо было бледным, а в глазах читалась искренняя, щемящая тревога.

– Меня зовут Майя. Майя Громова.

– Я… – она запнулась, ловя дыхание и с испугом смотря на меня. Но быстро пришла в себя – Я хотела извиниться. За… за свой поступок тогда. Я не права была. Совсем. Я… я хочу наладить отношения. Мы же… мы же подруги.

Она произнесла это последнее слово с такой надеждой, что у меня внутри что-то оборвалось. Я смотрела на нее – на эту милую, хрупкую девушку, которая когда-то была моим убежищем, а потом стала частью проблемы. Я видела в ее глазах раскаяние. Искреннее, наверное. Но я также видела пропасть, которую не могла перепрыгнуть.

Эта дружба сломалась. Не из-за одного поступка. Из-за тысячи мелких трещин, недоверия, разных скоростей, с которыми мы неслись по жизни. Мы оказались по разные стороны. У нее брат, его мир, его тень. Клан с которым у Сириуса нет никаких договоренностей. Как бы сейчас не пытались строить мост, он не выдержит первого появления её брата на траектории взгляда моего альфы. Моего мужа.

– Не стоит, Мира. Не надо. У нас у каждой своя жизнь теперь. Свои дороги.

Я видела, как ее лицо дрогнуло, как надежда в глазах погасла, сменившись болью и пониманием. Она кивнула, едва заметно, беззвучно. Слов не было.

Я развернулась и пошла по коридору навстречу Паше, который ждал у выхода. В спину мне больше не сверлили взглядом. Было только эхо моих шагов и тихая, горькая ясность в душе.

Некоторые двери закрываются навсегда. И это не трагедия. Это просто факт.

***

Машина резко остановилась у парадного входа, гравий хрустнул под колесами. Паша, не заглушая мотор, развернулся ко мне на водительском сиденье.

– Мне нужно в гараж. Разберусь, вернусь через пару часов. Ты… – он кивнул в сторону особняка, – не шляйся одна, ладно? Сириус убьет.

– Не буду шляться, – вздохнула я, открывая дверь. – Спасибо, Паш.

Он махнул рукой, уже отводя взгляд на телефон, и машина с рычанием рванула в сторону выезда, оставляя меня одну на пороге.

Тишина после шума двигателя показалась оглушительной. Особняк стоял, огромный и молчаливый, погруженный в сонное послеобеденное спокойствие. Я вошла внутрь, скинула пуховик на резную вешалку и, прислушиваясь к тишине, направилась в сторону кухни.

И почти наткнулась на Селесту.

Она стояла в полутемной гостиной, у огромного камина, в котором тлели последние угли. В руках она держала серебряную рамку с фотографией, но не смотрела на нее. Ее взгляд был устремлен в окно, на серый мартовский лес за территорией. Поза ее, обычно такая прямая и гордая, казалась сломленной, а в уголках глаз, подчеркнутых мягким светом от окна, блестели непролитые слезы. Она была погружена в себя настолько, что не заметила моего приближения.

Она такая… одинокая. Мысль ударила неожиданно и остро. Сильная, прекрасная. Сейчас она выглядела просто уставшей и очень грустной женщиной.

Я кашлянула, тихо. Она вздрогнула, резко повернулась и убрала рамку на полку.

– Майя, ты вернулась. Как в институте?

– Оформила академ.

Наступила неловкая пауза. Воздух был густым от невысказанного. Я посмотрела на ее бледные, сжатые пальцы, на складку печали между бровей, и предложение вырвалось само собой, прежде чем я успела его обдумать.

– Селеста… а давай испечем блинов?

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление, почти растерянность.

– Блинов? – повторила она, как будто услышала слово на неизвестном языке.

– Да. Просто так. Для души. Мне… мне хочется чего-то простого. Домашнего.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а потом ее губы дрогнули в слабой, но уже более живой улыбке.

– Знаешь, – сказала она, и в ее голосе впервые зазвучала легкая, смущенная нота, – я… я не очень умею готовить. Точнее я не умею. Совсем. У нас готовили всегда повара.

Это признание, такое простое и уязвимое, стерло последние остатки формальности между нами.