Чтение онлайн

У Киры выступили слезы, и она отвернулась.

— С наступающей Пасхой вас, девушка, — здоровяк протянул Кире шампур с шашлыком, как розу. — Хотя, как я вижу, — он подмигнул одноногому, — ваша Пасха две недели уже как прошла.

Кира хлопала глазами.

Здоровяк поставил перед ней бутылку пива и спросил со всей серьезностью:

— Вы же с левого берега реки Иордан?

— Я с улицы Тормосиновской, — ответила она.

И эти двое заржали. * * *

Да. Не стоило есть и пить за счет незнакомого человека. Но Кира молча поедала шашлык, предназначавшийся бродячей собаке.

— Не переживай, Бобику мы еще возьмем.

— Ты щто делаещ, э-э-э? — возмутился шашлычник, но послушно принес еще мяса.

Теперь и Бобик, не жуя, схлопывал куски, которые здоровяк предварительно обдувал со всех сторон.

— Лопай, лопай, дурашка! * * *

Кира позже не могла припомнить всех деталей. Помнила только, что принесли еще шашлыка и к нему — бутылку водки. Одноногий рассказывал историю про Афган и гангрену и плакал. А здоровяк почему-то смеялся. А когда дошла очередь до Киры, она вдруг взяла и вывалила все разом: про папу, маму, квартиру с тараканами и бабу Зину, про работу в саду и в ларьке, про учебу и больницу. И сама не поняла, как так вышло, но только через час она сидела на коленях у здоровяка. Тот обдувал куски мяса со всех сторон и клал ей в рот.

— Лопай, лопай, дурашка, — приговаривал он, а второй рукой вытирал ей слезы свернутой вчетверо салфеткой. — Откроем мы твою дверь, и кота покормим, и черепашку, да, Бобик?

Бобик был согласен, и одноногий кивал, так что никаких сомнений быть не могло.

— Взрослая девочка, а жути-то, жути нагнала на себя. Смотри, Бобик вон не плачет. А у него жизнь — мама не горюй. Жизнь прожить — это ж тебе не поле перейти, да, Бобик?

Здоровяк погладил Киру по голове и поцеловал в темечко, как целуют детей. * * *

Он застегивал кнопки на плаще у засыпающей Киры.

— Тачилу организуй нам, Яков Михалыч, — потормошил здоровяк одноногого.

Тот с трудом разлепил глаза.

— Хату поедем вскрывать.

— Не вопрос, Серый, щас все будет, — заплетающимся языком заверил одноногий.

Так Кира узнала, как зовут здоровяка.

15. Кто это? (азерб.)

14. Добро пожаловать! (азерб.)

1. Является наркотическим веществом и запрещен на территории РФ. — Прим. ред.

19. Что ты хочешь? (азерб.)

18. Шакярбуру будешь есть? (азерб.)

17. Успокойтесь! (азерб.)

16. Что это? (азерб.)

3. Ф. М. Достоевский, «Преступление и наказание».

2. Молокане — последователи одного из течений духовного христианства.

4. Азербайджанский знаешь?

12. Как дела? Что нового? (азерб.)

11. Куда идешь? (азерб.)

10. И. А. Бродский, «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…».

9. Район Волгограда.

8. Успокойся! (азерб.)

7. О. Э. Мандельштам, «За гремучую доблесть грядущих веков…».

6. Что это? (азерб.)

5. С. А. Есенин, «Грубым дается радость…».

13. В. В. Маяковский, «Себе, любимому, посвящает эти строки автор».

Часть вторая

Ноябрь 2008 года,

Санкт-Петербург 1

Уже вторую ночь Зоя Викторовна ворочалась в кровати — не могла уснуть. Сердце ухало и падало камнем в ноги. На днях она получила от снохи своей Киры письмо. Почтальонша принесла конверт утром, и вот уже два дня нет Зое Викторовне покоя. А ведь до этого письма не приходили уже лет десять, а то и больше. Телефон-то еще в восемьдесят пятом году установили. И с тех пор родные звонили, а Сережа, сын ее, приезжал частенько. Это пока в Волгограде жил. А уж когда в Ленинград уехал, то, по правде говоря, редко звонил. А потом телефоны появились сотовые, и говорили люди, что сообщения на них вроде можно было передавать, да только не было такого телефона у Зои Викторовны. Соседка Марья Петровна заимела такой аппарат и даже потихоньку освоила эту науку. Но Зое Викторовне было как-то боязно. Кнопки там всякие. И руки у нее вон огрубели от работы в огороде. Попади в эти кнопки, попробуй. А не на ту нажмешь, еще вон деньги платить придется. Нет уж! Жили ж без телефонов этих раньше и теперь проживем.

Почтальонша вытащила концерт, и сердце у Зои Викторовны забилось. И чего ему биться, спрашивается, если она даже не знает, от кого письмо. А ведь забилось, подлое, чтоб ему пусто было. Оно ж и понятно. Никто запросто так не станет письма слать. Это только если случилось что. А что могло случиться?

Зоя Викторовна, спотыкаясь, искала очки по дому. И вот так всегда, когда нужны они, в жисть не найдешь. Нашла насилу. Адрес прочитала «ул. Дыбенко, дом 34, корпус 1, квартира 198». Развернула. Сердце прыгало-скакало, как мяч. Дочитала до конца и ничего не поняла. Вот ведь как тупеешь с возрастом. Сноха писала, что все плохо, так, мол, и так, приезжайте, Зоя Викторовна. Пришлось перечитать. Может, пропустила что. Но и во второй раз ничего не поняла. И в третий. Что плохо-то? Об этом в письме сказано не было. Плохо, не справиться, мол, ей одной. Приезжайте.

Зоя Викторовна присела в сенях на сундук. Сняла очки и протерла их. Может, не разглядела чего.

«Долго я не решалась вам написать. Ближе Сережи у меня никого нет. Оставить я его не могу. Но терпеть сил моих нет. Приезжайте…»

«Изменил он ей, что ли? Так это бывает. Поеду помирю. Долго я там быть не смогу», — Зоя Викторовна прикидывала, на кого оставит хозяйство. На неделю. Не более. Куры, ути, гуси да вон — кот с собакой. Куда ж их денешь? * * *

За день Зоя Викторовна собрала гостинцы. Когда прошел слух, что она в Ленинград к Сереже едет, пришел пчеловод Иван Иваныч, меду принес. Муж Марьи Петровны рыбы вяленой навалил от души прямо, именно такой, как Сережа любит. Непересушенная рыба. Зоя Викторовна все нюхала ее и улыбалась довольная. И лещи там, и подлещики, и чехонь, синец и рыбец. Что уж там говорить, все в станице ее Сережу любили и даже некоторые Зое Викторовне завидовали. Не всем так с сыновьями повезло. Сережа, когда в Волгоград уехал в девяносто втором году, стал ей деньги с шофером их иловлинским передавать. На эти деньги она тогда и дом поправила: воду провела и газ, и крышу, и забор. И памятник мужу ее, покойному, Александру Сергеевичу, справила. Нарядный такой памятник. Загляденье просто. Всех в станице завидки брали. Кто ж о таком памятнике не мечтает?

А потом Сережа с Кирой в Ленинград уехали. Семь лет уже. Поначалу деньги приходили. А потом как-то все реже и реже. Но Зоя Викторовна не жаловалась. Ей и пенсии хватало. И хозяйство было. А много ли ей одной нужно? Лишь бы сын был жив и здоров. А может, со здоровьем у него плохо? Ой, не дай бог! Зоя Викторовна перекрестилась. Лишь бы излечимо.

Оно-то немудрено. И ел, и пил Сережа — дай бог каждому. Иной раз скажешь ему: «Сережа, остановись, тебе ж плохо будет». А он: «Мама, мне будет только хорошо!» А выпить-то он всегда был горазд. Это все гены. И отец его, покойный Александр Сергеич, такой же был. Придет, бывало, с работы, а перед этим у друга своего литру уговорит. И сидит осовевший. Тронешь его — иди, мол, спать, умаялся, поди. А он глаза таращит и вроде как сказать хочет, что и не спит вовсе. Как дите малое. Не уложишь. Так ведь и помер. С похмелья. Похмелился бы — был бы жив. Воспитанный был. Не захотел людей в гостях будить. К другу на юбилей поехал. В Минск. И надо ж было таблетки сердечные не взять. А все одно — упрямство. Ведь таблетки в пиджаке остались. А Зое Викторовне этот пиджак, хоть убей, не нравился. Не пиджак, а гроб. Так вот он через этот пиджак и помер.

А может, Сережа того — подрался? Ох-ох, не приведи Господь. Зоя Викторовна опять перекрестилась. Скор он на расправу, что ни говори. Чуть что — в морду. За это и срок свой получил. Покалечил человека. В деда Афиногена пошел. Тот тоже горяч был. Казачья кровь. Но жена-то, Кира, вроде как взяла его в оборот. Слушался он ее. Маленькая такая, тихая. Зое Викторовне она странной поначалу показалась. Может, потому что нерусская. И по всему она другая была. Не как их девки. Те чуть что — в крик. А эта — молчунья. Вроде даже как не от мира сего. Все с книжкой в уголке сидела. Зоя Викторовна ей говорит, пойдем, мол, научу тебя каныши [20] по-казачьи готовить. А ей вроде как некогда. А Сережа подходит и говорит: «Ты, мам, не дергай ее. Видишь, человек занят». А Зоя Викторовна отродясь не знала, что с книжкой сидеть — это занятие важное.