Чтение онлайн

— Чернила-то ужъ такія въ письм, что и самъ писарь по нимъ не разберетъ. Слпо.

— Ну, гд-же въ деревн лучшихъ-то взять. Слава Богу, что такія есть, оправдывала Арина.

— „Яловая“… прочелъ Андрей и сообразивъ, продолжалъ:- „А что до телушки, то она оказалась яловая“…

— Господи Іисусе! Да какъ-же это могло случиться?! Все говорили, что стельна, стельна — и вдругъ… Что-нибудь да не такъ… проговорила Арина.

— Нтъ, такъ… А что до телушки, то оказалась яловая, и мы ее продали лавочнику… Продали лавочнику и купили“…

— Новую корову купили? удивлялась Арина. — Да на какія деньги имъ купить-то?

— „И купили смена для полосъ“…

— Ахъ, на телушкины деньги купили у лавочника смена. Ну, такъ… А только какъ-же это такъ телушка-то!..

— Бываетъ… поддакнула Аграфена. — Это отъ злыхъ людей, отъ порчи… Кто-нибудь по злоб испортилъ. У насъ у старосты въ прошломъ году тоже корова вотъ такъ-то: думали — стельна, зиму кормили, анъ оказалась яловою. Узнали потомъ, кто и испортилъ. Филиппъ Кривой… Староста у него овецъ за недоимки со двора свелъ, и онъ на него по злоб и испортилъ ему корову.

— Кто-бы у насъ-то могъ испортить? Мы живемъ безобидно, не ссоримся… недоумвала Арина, покачала головой, слезливо заморгала глазами и прибавила: — Вотъ ужъ подлинно: гд тонко, тамъ и рвется! Ни съ кмъ мы, кажись, не ссорились… Ну, годъ! На что имъ теперь корову купить?!

— Ты моли Бога, что хоть съ сменами-то они теперь стали, перебила Арину Аграфена.

— Ахъ, двушка! Да вдь телушку-то жалко!: Ну, читай, Андрей…

— „И посялись… но сухо и дождей нтъ… такъ что мо… такъ что молоть… Нтъ, не молоть… такъ что молебствовать сбираемся міромъ“…

— Ну, скажи на милость! Тамъ дождей нтъ, а здсь съ одного дожди… сказала Аграфена. — Просушиться не можемъ — вотъ до чего дожди.

— „А за два рубля теб, любезная дочь наша, спасибо“…

— Какъ за два рубля?! Да вдь я имъ семь послала! воскликнула Арина. — Сначала два, а потомъ пять…

— Пять-то рублей, должно быть, еще не получали. Далеко вдь отъ насъ почта-то, сказалъ Андрей и продолжалъ:-…„дочь наша, спасибо, но этихъ денегъ мало и ты разсорь..! разсорься“… Нтъ, не разсорься… „Разсто… разса“… Разсада, что-ли?

— Про капустную разсаду, должно быть, что-нибудь? У насъ дйствительно за баней три грядки капусты сажаютъ. Лавочникъ разсаду выведетъ, у него покупаютъ и сажаютъ.

— Нтъ, нтъ, не разсада… Другое слово, отвчалъ Андрей. — „И ты разстарайся“ — вотъ что… И ты разстарайся и пришли еще рублевъ восемь»…

— Да откуда-же я ихъ возьму? что здсь деньги-то на земл валяются, что-ли? обиженно заговорила Арина.

— Да вдь не получали они еще пять-то рублей… Получатъ и удовлетворятся. «Еще рублевъ восемь на корову. Тогда довольно будетъ. А безъ коровы невозможно… А на Пасх у насъ… пьяные… коровы»… Нтъ, не коровы… «А на Пасх у насъ пьяные проходили деревней и у сосдей ригу зажгли отъ трубокъ, такъ что «наша баня погорла»…

— Вотъ насланіе-то! заговорила Арина и заплакала.

Чтеніе письма прервалось. Андрей началъ пить чай. Арина отъ горя не дотрогивалась до чаю. Андрей утшалъ ее, говоря:

— Ну, чего ревешь-то? Дло Божье… Да и на что имъ лтомъ баня? Можно и въ рчк помыться, сосди въ баньку свою пустятъ, ну, а къ зим, Богъ дастъ, построятся.

Напившись чаю, онъ, хотя съ трудомъ, но дочиталъ и окончаніе письма. Дальше въ письм стояло слдующее:

«А насчетъ упокойницы Акулины сообщили въ домъ, что померла. И вс очень убивались и плакали, и продали птуха и служили панихиду по ейной душ. А ребенокъ ейный здоровъ и просятъ они насчетъ армяка ейнаго и одежи, чтобъ прислали съ оказіей. У нихъ очень голодно въ дому, такъ что еще хуже насъ, а денегъ никто не шлетъ»…

— Свой, что-ли, мн имъ армякъ-то послать? Акулининъ армякъ мы съ демянскими бабами проли, говорила Арина. — А изъ платья что-же? Душегря и платьишко при Акулин въ больниц остались. Чулки ейные у меня есть шерстяные, но рваные, дыра на дыр. Потомъ есть платокъ ситцевый, тоже рваный…

— Подешь въ деревню, сама имъ отдашь. Стоитъ-ли рвань-то съ оказіей пересылать! Эко, подумаешь, наслдство! проговорила Аграфена.

Наконецъ Андрей дочиталъ письмо до конца. Оно кончалось поклонами отъ дальнихъ родственниковъ, поклономъ Аграфен отъ ея матери.

— Жива старуха — ну, слава Богу! воскликнула Аграфена радостно и перекрестилась, — а ужъ я ухала, такъ куда плоха она была. Кашляла и откашляться не могла… — Грудь сдавило. Вотъ тоже ничего не пишетъ, а вдь я ей четыре рубля послала.

— Сказано, сказано… подхватилъ Андрей. — О деньгахъ сказано: «шлетъ родительское благословеніе на вки нерушимо и благодаритъ за деньги»…

Письмо было дочитано, Андрей передалъ его Арин и сказалъ:

— Отоспался я за день-то… Ночью работать буду… Напиленныхъ-то дровъ только не много, чтобы колоть ихъ. Не помнитъ-ли со мной кто изъ васъ сегодня ночью? спросилъ онъ у двушекъ.

— Я не могу… отвчала Арина. — Смучилась я сегодня съ этой Анфисой… Всю душу она у меня вытянула. Да вдь и обратно пшкомъ шли верстъ двадцать. Нтъ, мн только-бы прикурнуть. Страхъ какъ спать охота.

— Ну, я съ Андреемъ поработаю. Мн спать не больно хочется, вызвалась Аграфена. — Завтра отосплюсь.

Она весело улыбнулась, подмигнула Андрею и прибавила:

— Только ужъ ты за это завтра подсолнухами угости.

— Ну, вотъ… Стоитъ объ этомъ разговаривать! Баранокъ даже завтра къ чаю фунтъ куплю, отвчалъ Андрей и сталъ скручивать изъ газетной бумаги махорочную папиросу.

Напившись чаю, Андрей и Аграфена принялись пилить дрова, а Арина, закутавъ голову въ байковый платокъ, а сама завернувшись въ армякъ, ползла подъ шалашъ спать. Легла Арина усталая, совершенно измученная, но судьба не послала ей спокойнаго сна. Мрное шипніе пилы, врзывающейся въ мокрое дерево, начало уже наввать на Арину сонъ, но вдругъ шипніе пилы остановилось и Арина услыхала веселый говоръ Андрея и Аграфены. До Арины донесся даже смхъ Аграфены и выкрикъ ея: «оставь, не балуй»! Арина вздрогнула и стала прислушиваться къ говору, но о чемъ говорили Андрей и Аграфена, разобрать она не могла. Въ сердц Арины мгновенно заговорила ревность, Арина не утерпла и вылзла изъ-подъ шалаша, дабы посмотрть на Аграфену и Андрея. Свтъ отъ костра давалъ возможность видть все явственно. Аграфена и Андрей стояли другъ противъ друга, держась за концы въвшейся въ дерево пилы, и оба улыбались. Андрей что-то шепнулъ Аграфен, Аграфена перегнулась къ Андрею, размахнулась и шутя, сшибла съ головы его картузъ. Замтивъ, что Арина выставила изъ-подъ шалаша голову и смотритъ на нихъ, Андрей и Аграфена тотчасъ-же перестали разговаривать. Поднявъ картузъ, Андрей смущенно спросилъ Арину:

— Чего теб не спится-то? Говорила, что намучилась, а сама не спишь.

Арина не знала, что отвтить, хотла промолчать, но, наконецъ, нашлась и сказала:

— Ноги что-то ломитъ.

— Это съ устатку. Спи… пробормотала Аграфена.

Аграфена и Андрей опять запилили. Арина спрятала голову подъ навсъ, но спать уже окончательно не могла. Сонъ отлетлъ отъ нея. Ревность давала себя знать. Арина опять стала прислушиваться. Андрей и Аграфена сначала пилили молча, но наконецъ Андрей заговорилъ. Что онъ говорилъ, Арин опять не было слышно: и говоръ былъ тихій, да и шипніе пилы мшало. Наконецъ пила, перепиливъ плаху, умолкла и Арин послышались явственно слова Андрея: