На заработках
Шрифт:
— И какъ это только двки врятъ! вздыхали демянскія женщины, крутя головами.
Арина заморгала опять глазами, утерла рукавомъ слезы и сказала:
— Бросьте… Не стоитъ объ немъ разговаривать. Надо наплевать. Насильно милъ не будешь. А я вотъ къ вамъ пришла… Не примете-ли вы меня опять въ артель? Уходить мн отъ него надо.
— Что-жъ, приставай… Ты работящая, мы теб всегда рады… заговорили демянскія женщины. — Не слдовало только теб отъ насъ раньше-то уходить.
— Да что ужъ объ этомъ говорить! Что сдлано, того не воротишь, махнула рукой Арина. — Была моя проруха — за проруху свою и казнюсь.
Когда Арина повдала свое горе демянскимъ женщинамъ, на душ у ней сдлалось легче. Она потолкалась около нихъ и сказала:
— Такъ я ужъ сегодня и къ вамъ… Проснутся вотъ Андрей съ Аграфеной, сведу я съ ними расчеты и приду.
— Приходи, приходи. Будемъ ждать. Пилы у насъ теперь свои, выкупили мы ихъ у прикащика. Войдешь въ долю за пилы, такъ, когда и продавать ихъ будемъ посл пилки, съ тобой подлимся.
Арина медленно стала уходить, направляясь къ шалашамъ, гд спали Андрей и Аграфена. На сердц у ней было уже совсмъ легко. Чувство грусти замнилось чувствомъ ненависти къ Андрею и Аграфен.
— «Посмотрю я, какими-то они глазами на меня смотрть будутъ, когда проснутся!» думала она.
Когда она подошла къ шалашамъ, Андрей былъ уже вставши, а Аграфена еще спала. Андрей сидлъ и почесывался. Голова его была всклочена. Увидавъ Арину, онъ сказалъ:
— Что бродишь-то?! Ядумалъ, что ты и невдь, сколько ужъ дровъ наколола и сложила, а ты безъ дла слоняешься. Хоть-бы костеръ зажгла, чтобы можно было воду согрть для чая, а то и того нтъ.
Губы у Арины задрожали и она, сверкнувъ глазами, произнесла:
— Не хочу я больше съ подлецомъ и подлячкой работать. Я, Андрей, сегодня ухожу отъ васъ къ демянскимъ бабамъ. Сосчитаемъ выставленныя дрова, и выдли меня.
Андрей вскинулъ на нее глаза и улыбнулся.
— Тсъ… Вотъ какъ разговариваешь! Бабы, должно быть, что-нибудь теб наплели? А ты глупыхъ-то разговоровъ поменьше слушай.
— Врешь! Не глупые это разговоры, а истинные! Да и нечего мн чужихъ разговоровъ слушать, коли я сама, сама своими глазами все видла! закричала Арина.
— Что видла? опять улыбнулся Андрей.
— Все, все видла. Вотъ на этой самой чурк. Я не спала… Видла, видла…
— Да что видла-то? Грушку обнималъ? Съ Грушкой шутилъ? Такъ я всхъ двокъ и бабъ такъ обнимаю. Такой ужъ у меня характеръ ласковый…
Андрей всталъ и обдернулъ рубаху.
— А ты вотъ что… Ты всю эту глупость-то брось… Что мн такое Грушка? Грушка такъ себ землячка, да и двка верченая, а ты моя суженая, высватанная… заговорилъ онъ и сталъ подходить съ улыбками къ Арин.
Арина отшатнулась отъ него какъ ужаленная.
— Прочь, мерзавецъ! взвизгнула она, схватила. полно и замахнулась. — Подавай расчетъ, а самъ пальцемъ не смй меня тронуть!
— Вишь, взълась, дура! А ты выслушай… остановился передъ ней Андрей.
— Ничего я не хочу отъ тебя слушать! Считай сажени, сходи къ прикащику за расчетомъ и выдляй меня.
— Взаправду уходишь? Ну, чортъ съ тобой! Скатертью дорога. Только смотри, вернешься назадъ, такъ ужъ я тогда скажу: «отваливай»…
— Считай дрова! Не желаю я съ тобой больше разговаривать, строго сказала Арина и отбросила отъ себя въ сторону полно, которое держала въ рук.
— Дура, совсмъ дура, своего расчета не понимающая! пробормоталъ Андрей и, взявъ самодльную сажень, принялся мрить распиленныя дрова.
Арина стояла отъ него въ отдаленіи и слдила, за обмриваньемъ.
LXVII
Посл полудня Андрей, побывавъ у прикащика и коммисіонера и получивъ изъ конторы деньги, выдалъ Арин ея долю за распиленныя и сложенныя въ полнницы дрова. Расчитавшись съ ней, онъ сказалъ: — Коли ужъ по своей вол изъ артели бжишь, то надо съ тебя что-нибудь и за пилу и за топоръ получить. Ты вдь моей пилой и моимъ топоромъ дрова-то пилила.
Арина вспыхнула.
— А коли съ меня за пилу и за топоръ, то подай мн и за стирку твоихъ рубахъ и подвертокъ, заговорила она. — Что я теб за батрачка, что даромъ на тебя работала?! Я и стряпушничала, я и стирала, мыло на свои деньги покупала, дырья на теб штопала.
— Врешь. Стирали и стряпушничали вы вмст съ Грушкой. Ну, да не хочешь отдавать за инструментъ честь честью, такъ чортъ съ тобой. А что до стирки, то ты на меня стирала, а я теб письма въ деревню писалъ. Сунься-ка письмо-то написать къ грамотю — никто меньше гривенника не возьметъ, а я теб два письма написалъ.
— За письма твои теб моя доля отъ ведра остается. Ведро я пополамъ съ Грушкой покупала, уполовникъ на свои деньги покупала. Четыре копйки за него дала. Чашка для хлебова наполовину моя.
— Подавись своимъ уполовникомъ. Можешь его взять.
— И возьму. Однако моимъ-то уполовникомъ ты все-таки черпалъ изъ котелка въ чашицу.
Арина быстро начала собираться, взяла свою котомку, сапоги, уполовникъ, ложку деревянную, чашку чайную. Съ Аграфеной она почти не разговаривала, да и Аграфена какъ-то совстилась смотрть ей прямо въ глаза и сторонилась отъ нея, прячась за полнницами. Однако, когда Арина, забравъ свои вещи стала уходить, Аграфена крикнула ей изъ-за дровъ:
— Отдай Андрею мои ножницы и мотокъ нитокъ.
— Давно твои паршивыя ножницы въ лукошко выкинула. Тамъ и нитки лежатъ, отвчала Арина, — Мн чужаго не надо. Не воровка я.
— Нтъ, вдь я только къ тому, что вдь ты въ послдній разъ ножницы брала, когда Андрею волосы подстригала, такъ чтобъ какъ-нибудь не забыла-бы.
— Въ лукошк они. Въ лучшемъ вид можешь зарзаться ими, когда Андрей тебя также, какъ и меня, надуетъ.
Аграфена промолчала. Арина быстро уходила.
— Что-жъ ты честь честью проститься не хочешь? крикнулъ ей вслдъ Андрей.
— Съ подлецами я не прощаюсь!
— Однако, все-таки товарищи, хлбъ вмст ли,
— Не товарищи, а мерзавцы — вотъ вы кто.
Къ демянскимъ женщинамъ Арина пришла въ то время, когда он поднимались посл послобденнаго отдыха.
— ла-ли ты что-нибудь сегодня посл переполоха-то? спросила ее Фекла.
— Съ куску не прикоснулась. Дайте хлбца пожевать.
— Похлебай вонъ кашицы. Мы теб кашицы оставили.
Арина присла къ котелку и стала сть холодную кашу. Теперь, когда она покончила съ Андреемъ и Аграфеной, на душ у ней сдлалось легче, но она была усталая, измученная, чувствовала слабость. Повъ каши, она сказала: