Чтение онлайн

Beнирингъ путается въ дебряхъ спича къ избирателямъ; Подснапъ и Твемло подпваютъ: «Слушайте! Слушайте!» или тянутъ: «Слу-у-у-шайте!» въ крайнихъ случаяхъ, когда видятъ, что ему уже никакъ не выбраться изъ какой-нибудь особенно злосчастной трущобы. Больше всего отличается Beнирингъ въ двухъ мстахъ спича, до того удачныхъ, что общественное мнніе сомнвается, не подсказаны ли они ему облеченнымъ довріемъ законовдомъ во время ихъ краткихъ переговоровъ на лстниц. Beнирингъ приводить оригинальное уподобленіе страны кораблю, называя государство кораблемъ, а перваго министра — кормчимъ. Задняя мысль его въ этомъ случа та, чтобы повдать всему Покетъ-Бричезу, что другъ его по правую руку (Подснапъ) — человкъ съ состояніемъ. Согласно этому онъ говорить: «Итакъ, джентльмены, если борты корабля некрпки и кормчій ненадеженъ, скажите — примутъ ли его въ страховку наши тузы, эти, всему свту извстные, находящіеся нын и въ нашихъ рядахъ князья торговли, — страхователи отъ кораблекрушеній? Согласятся ли они страховать его, джентльмены? Захотятъ ли они подвергаться риску? Окажутъ ли довріе хозяевамъ корабля? — Нтъ, джентльмены! И если бъ я сослался на моего друга по правую руку, который самъ считается однимъ изъ главнйшихъ и наиболе уважаемыхъ членовъ этого великаго и почтеннаго класса, онъ отвчалъ бы: „Нтъ!“

Это — первое удачное мсто спича. А вотъ второе. — Необходимо довести до всеобщаго свднія тотъ краснорчивый фактъ, что Твемло состоитъ въ родств съ лордомъ Сингсвортомъ. И вотъ, Венирингъ, допустивъ такое положеніе длъ, какому, по всей вроятности, никогда не представится возможности наступить (хоть, впрочемъ, это и не вполн достоврно, ибо картина, имъ нарисованная, непонятна ни ему, ни другимъ), продолжаетъ: „Итакъ, джентльмены, если бъ я предложилъ подобную программу любому классу общества, ее встртили бы насмшками, на нее съ презрніемъ указывали бы пальцами. Если бъ я предложилъ подобную программу какому-нибудь почтенному и разумному торговцу вашего города… Нтъ, будемъ выражаться опредленне; скажемъ: нашего города…

Если бъ я предложилъ ему такую программу, что бы онъ отвтилъ? — Онъ отвтилъ бы: „Прочь ее!“ Вотъ что отвтилъ бы онъ, джентльмены. Въ справедливомъ негодованіи онъ отвтилъ бы: „Прочь ее!“ Предположимъ теперь, что я поднялся выше по ступенямъ общественной лстницы. Предположимъ, что я взялъ подъ руку моего друга слва и, пройдя вмст съ нимъ по родовымъ лсамъ его фамиліи, подъ развсистыми буками Снигсвортскаго парка, приблизился къ благороднымъ палатамъ, прошелъ дворъ, вошелъ въ парадныя двери, поднялся по лстниц и, минуя покой за покоемъ, очутился наконецъ въ августйшемъ присутствіи близкаго родственника моего друга — лорда Снигсворта. И предположимъ, что я сказалъ бы этому вельмож: „Милордъ, я здсь передъ вашею свтлостью, вмст съ ближайшимъ родственникомъ вашей свтлости (моимъ другомъ по лвую руку), — я здсь затмъ, чтобы предложить вамъ эту программу“. Что отвтилъ бы мн его свтлость? Онъ отвтилъ бы: „Прочь ее!“ Вотъ что отвтилъ бы онъ, джентльмены. Безсознательно въ точности повторяя, въ своей высокой сфер, выраженіе всякаго почтеннаго и разумнаго торговца нашего города, ближайшій и любимый родственникъ моего друга по лвую руку отвтилъ бы въ законномъ гнв: „Прочь ее!“

Венирингъ заканчиваетъ свой спичъ этимъ послднимъ успхомъ, и мистеръ Подснапъ телеграфируетъ мистрисъ Венирннгь: „Онъ сошелъ“.

Затмъ обдъ въ гостиниц съ законовдомъ, а затмъ, въ должной послдовательности, избраніе въ депутаты, и въ результат мистеръ Подснапъ телеграфируетъ мистрисъ Венирингъ: „Мы его провели“.

Другой великолпный обдъ ожидаетъ ихъ по возвращеніи въ хоромы Вениринговъ. Ожидаетъ ихъ тамъ леди Типпинсъ; ожидаютъ Бутсъ и Бруэръ. Со стороны всхъ и каждаго прозрачные намеки, изъ коихъ явствуетъ, что каждый собственноручно „провелъ его“ въ парламентъ. Но вс ршительно согласны въ томъ, что идея Бруэра отправиться ночью въ палату взглянуть, какъ тамъ идутъ дла, была геніальной идеей. Этотъ трогательный случай разсказывается женою и матерью въ продолженіе всего вечера. Мистрисъ Венирингъ вообще наклонна къ слезамъ и чувствуетъ особенную къ нимъ наклонность посл недавнихъ волненіи. Передъ тмъ, какъ встать изъ-за стола, она говоритъ леди Тишшнсъ въ состояніи полнаго душевнаго и тлеснаго разслабленія:

— Вы назовете меня дурочкой, я знаю, но не могу не разсказать: когда я сидла у колыбельки въ ночь передъ выборами, ребенокъ спалъ очень безпокойно.

Мрачный алхимикъ, не сводящій съ нихъ зловщаго взора, испытываетъ дьявольское искушеніе подсказать: „Животъ пучило“ и потерять мсто, но страшнымъ усиліемъ воли подавляетъ его.

Мистрисъ Beнирингъ продолжаетъ:

— Посл нсколькихъ минутъ почти конвульсивнаго крика дитя сложило рученки и улыбнулось.

Такъ какъ на этомъ мст она немного пріостановилась, то Подснапъ полагаетъ, что ему необходимо сказать:

— Удивительно! Отчего это — скажите.

— Неужели, спросила я себя тогда, — говоритъ мистрисъ Beнирингъ, ища вокругъ своего носового платка, — неужели добрыя феи шепнули младенцу, что его папа скоро будетъ членомъ парламента?

Мистрисъ Beнирингъ такъ подавлена этими чувствами, что вс присутствующіе спшатъ разступиться передъ Венирингомъ, который бжитъ вокругъ стола къ ней на выручку и уноситъ ее лежащею навзничь, причемъ ноги ея тяжело волочатся по ковру. Тревога и „хлопоты“ оказались, очевидно, выше ея силъ. Никто однако не сболтнулъ о томъ, не говорили ли феи чего-нибудь насчетъ пяти тысячъ фунтовъ, уплаченныхъ кому слдуетъ, и не это ли разстроило нервы ребенку.

Бдный маленькій Твемло, окончательно потерявшій голову, очень растроганъ и остается растроганнымъ даже посл того, какъ онъ безопасно достигъ своего помщенія надъ конюшней въ Дьюкъ Стрит, Сентъ-Джемсъ-Сквер. Но тутъ, въ тишин, на диван, ужасная мысль пронизываетъ кроткаго джентльмена, уничтоживъ въ самомъ корн вс прочія, боле благодушныя его мысли.

— Праведный Боже! Что приходитъ мн въ голову! Вдь онъ ни разу въ жизни не видалъ ни одного изъ своихъ избирателей, пока мы не увидли ихъ вмст!

Пройдясь по комнат въ разстройств чувствъ, съ прижатою ко лбу рукою, невинный Твемло возвращается на диванъ и безпомощно стонетъ:

— Нтъ, положительно я или съ ума сойду, или умру изъ-за этого человка! Силъ моихъ не хватаетъ его выносить!

Мистрисъ Альфредъ Ламль, говоря холоднымъ языкомъ свта, быстро скрпляла свое знакомство съ миссъ Подснапъ. Говоря же теплымъ языкомъ мистрисъ Ламль, она и ея милая Джорджіана скоро слились воедино сердцемъ, умомъ и душою.

Каждый разъ, Какъ только Джорджіана ухитрялась хоть на часокъ освободиться изъ подъ ига подснаповщины, — каждый разъ, когда она успвала сбросить съ себя тяжелое плюшевое одяло желтаго фаэтона и выручить изъ неволи свои маленькія закоченлыя ноги, — каждый разъ, когда ей удавалось вырваться изъ сферы колыханья деревяннаго коня — ея матушки, она отправлялась къ своему другу мистрисъ Альфредъ Ламль. Мистрисъ Подснапъ этому не препятствовала. Сознавая себя «великолпною женщиной» и привыкнувъ слышать, что ее такъ называютъ пожилые остеологи, занимающіеся своей наукой, на парадныхъ обдахъ, мистрисъ Подснапъ могла обходиться и безъ дочери. Мистеръ Подснапъ, съ своей стороны, будучи извщенъ, гд обртается Джорджіана, раздувался отъ мысли, что онъ покровительствуетъ Ламлямъ. Что Ламли, не дерзая стать въ уровн съ нимъ, — самимъ Подснапомъ, — почтительно прикасаются къ краю его мантіи, что, не имя возможности согрваться лучами его славы, — славы солнца, — они довольствуются блднымъ отраженнымъ свтомъ жиденькой молодой луны, его дочери, — это казалось ему дломъ естественнымъ, приличнымъ и подобающимъ.

Это поднимало въ его мнніи Ламлей, которыхъ онъ не слишкомъ высоко ставилъ до тхъ поръ, и показывало, что они постигаютъ цну своей близости съ нимъ. Когда Джорджіана отправлялась къ своей новой пріятельниц, мистеръ Подснапъ отправлялся на званый обдъ, на обдъ, и опять-таки же обдъ, рука объ руку съ мистрисъ Подснапъ, установивъ предварительно свою тупую голову въ галстух и воротничкахъ, какъ будто онъ наигрывалъ на Пандейской свирли въ свое собственное прославленіе торжественный маршъ: «Се грядетъ побдоносный Подснапъ: звучите трубы, бейте барабаны!»

Отличительною чертой характера мистера Подснапа (проявлявшеюся такъ или иначе, какъ это будетъ видно дальше, во всхъ глубинахъ и на всхъ отмеляхъ подснаповщины) было то, что онъ не переносилъ даже намека на оскорбленіе кого-либо изъ его друзей и знакомыхъ. «Какъ вы смете?», готовъ онъ былъ, повидимому, возгласить въ подобныхъ случаяхъ. «Что вы хотите сказать? Я даровалъ этому человку права. У этого человка есть патентъ отъ меня. Оскорбляя этого человка, вы оскорбляете меня, Подснапа Великаго. Мн нтъ большого дла до человческаго достоинства этого человка; но я какъ нельзя боле дорожу достоинствомъ Подснапа». Поэтому, тотъ, кто ршился въ его присутствіи усомниться въ состоятельности Ламлей, былъ бы отдланъ жесточайшимъ образомъ. На это, впрочемъ, никто и не ршался, такъ какъ Beнирингъ, членъ парламента, всегда удостоврялъ, что Ламли — люди богатые, и, можетъ быть, самъ этому врилъ. Да отчего же ему было и не врить? Онъ вдь по этому вопросу ровно ничего не зналъ.