Чтение онлайн

Несчастная звзда мистера Фледжби указала ей перечницу, стоявшую на камин. Миссъ Дженни взобралась на стулъ, достала ее и посыпала вс шесть компрессовъ щедрой рукой. Потомъ она вернулась къ своему паціенту и налпила ему вс компрессы, одинъ за другимъ. Мистеръ Фледжби взвылъ отъ боли.

— Ну вотъ, молодой человкъ, теперь, надюсь, вамъ стало получше?

Мистеру Фледжби, повидимому, не стало получше, потому что въ отвтъ на это онъ только вскрикнулъ: «Охъ, какая боль!»

Миссъ Дженни накинула на него его персидскій халатъ, нахлобучила ему на глаза его феску и помогла ему улечься въ постель.

— О длахъ намъ съ вами, молодой человкъ, сегодня говоритъ ужъ не придется, — сказала она. — А такъ какъ время мн дорого, то я ухожу… Ну что, теперь вамъ лучше?

— Охъ нтъ, ничуть не лучше! — застоналъ мистеръ Фледжби. — О, Господи, что за боль!

Послднее, что видла миссъ Дженни, обернувшись передъ тмъ, какъ затворить дверь, былъ мистеръ Фледжби, барахтавшійся и нырявшій въ постели, точно тюлень или дельфинъ въ своей природной стихіи. Посл этого она притворила дверь спальни и вс другія двери, сошла внизъ по лстниц и, свернувъ изъ Альбани на людную улицу, сла въ омнибусъ, ходившій въ Сентъ-Мери-Аксъ. По дорог она, не теряя времени даромъ, внимательно присматривалась ко всмъ щеголихамъ, какихъ могла видть изъ окна, и безъ ихъ вдома превращала ихъ въ выкройки для своихъ куколь, урзывая тутъ, подметывая тамъ, какъ ей казалось лучше.

Выйдя изъ омнибуса на углу Сентъ-Мэри-Акса и доврившись своимъ ногамъ и костылю въ предлахъ этой мстности, кукольная швея направилась къ контор Побсей и Компанія. Все было здсь свтло и тихо снаружи, темно и тихо внутри. Притаившись въ сняхъ за стекляной дверью, миссъ Ренъ могла видть старика еврея съ этого наблюдательнаго поста: онъ сидлъ въ очкахъ за конторкой и что-то писалъ.

— А, господинъ волкъ дома, какъ я, вижу! — крикнула двочка, просунувъ голову въ дверь.

Старикъ снялъ очки и тихонько положилъ ихъ возл себя.

— А, Дженни, это вы! Я думалъ, вы меня и знать не хотите.

— Я и не хотла больше знать вроломнаго лсного волка, — отвчала она; — но, крестная, сдается мн, что вы вернулись изъ лсу. Я еще несовсмъ въ этомъ уврена, потому что вы, должно быть, оборотень: вы иногда превращаетесь въ волка. Я хочу вамъ задать два-три вопроса, чтобы ужъ знать наврно, кто вы — моя крестная или волкъ. Можно?

— Можно, Дженни, можно.

Но, говоря это, Райя взглянулъ на дверь, какъ будто боялся, что въ ней можетъ неожиданно показаться его хозяинъ.

— Если вы лисицы боитесь, то можете успокоиться, — сказала миссъ Дженни, — вы не увидите ее сейчасъ: она теперь долго не выглянетъ на свтъ Божій.

— Я васъ не понимаю, дитя мое. Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, крестная, — проговорила миссъ Дженни, подсаживаясь къ нему, — что лисиц задали хорошую встрепку, и если у нея не ноетъ и не болитъ и шкура и каждая косточка, то значитъ у лисицъ он никогда не болятъ.

И миссъ Дженни разсказала о томъ, что произошло въ Альбани, благоразумно умолчавъ про перецъ.

— А теперь, крестная, продолжала она, — мн хочется спросить васъ, главное, о томъ, что случилось у васъ съ того для, какъ я оставила здсь волка. Потому, видите ли, мелькаетъ у меня одна мысль, — такъ, маленькая мыслишка, не больше орха: она катается въ моей глупой голов и не даетъ мн покою. Во-первыхъ и прежде всего, скажите: Побсей и Компанія — это вы? Или вы только Побсей? Или только Компанія? Отвчайте по чести и совсти.

Старикъ покачалъ головой.

— Ни то, ни другое, ни третье.

— Во-вторыхъ: не Фледжби ли — Побсей и Компанія?

Старикъ отвчалъ неохотнымъ кивкомъ.

— Моя мыслишка растетъ: она уже почти съ апельсинъ! — воскликнула миссъ Ренъ. — Но, прежде чмъ она еще вырастетъ, я такъ счастлива, что могу вамъ сказать: «О крестная! слава Богу, что вы воротились!»

И, обхвативъ руками шею старика, двочка горячо поцловала его.

— Смиренно прошу у васъ прощенья, крестная. Мн слдовало больше врить вамъ. Но что могла я думать, когда вы молчали и не оправдывались, скажите сами? Говорю это не въ оправданіе себ, но въ самомъ дл,- что могла я думать, когда вы молчали на все, что онъ говорилъ? — это имло нехорошій видъ, разв не правда?

— Это имло настолько нехорошій видъ, Дженни, что я вамъ прямо скажу, что я тогда чувствовалъ, — серьезно отвчалъ старикъ. — Я ненавидлъ себя въ эти минуты. Я былъ ненавистенъ себ за то, что былъ ненавистенъ должнику и вамъ. Скажу вамъ даже больше, — и то, что я скажу, гораздо хуже, потому что касается не меня одного, а захватываетъ гораздо боле широкую область: сидя вечеромъ того дня одинъ въ своемъ саду на крыш, я говорилъ себ, что я позорю и вру свою древнюю, и племя. Я говорилъ себ — въ первый разъ ясно говорилъ себ, что добровольно сгибая мою шею подъ ярмо, я сгибаю подъ ярмо и шею всхъ моихъ соплеменниковъ помимо ихъ воли. Ибо къ евреямъ въ христіанскихъ странахъ относятся вдь не такъ, какъ къ другимъ. Люди говорятъ: «Это дурной грекъ, но есть и хорошіе греки. Это дурной турокъ, но есть и хорошіе турки». Не то съ евреями. Нетрудно найти дурныхъ между нами — у какого народа не найдется дурныхъ? — но худшихъ изъ насъ берутъ за образецъ и говорятъ: «Вотъ каковы евреи». Если бы, длая то, что я длалъ въ этомъ мст, отчасти изъ благодарности за прошлое, отчасти изъ нужды въ деньгахъ, я былъ христіанинъ, я могъ бы длать это, не унижая никого кром себя. Но, длая это, какъ еврей, я унижаю евреевъ всхъ состояній и всхъ странъ. Это жестоко и несправедливо, но это такъ. Желалъ бы я, чтобы вс мы, евреи, помнили это. Я, впрочемъ, не въ прав такъ говорить, потому что самъ такъ поздно спохватился.

Маленькая швея сидла, держа его за руку и задумчиво глядя ему въ лицо.

— Такъ разсуждалъ я, говорю, сидя тогда въ своемъ саду на крыш. Вновь и вновь представляя себ тяжелую сцену того дня, я видлъ передъ собой того бднаго джентльмена, такъ легко поврившаго этой сказк только потому, что я еврей. Я понялъ, что и вы, дитя мое, поврили ей потому, что я еврей, и что сочинителю сказки она пришла въ голову потому же. Вотъ что я думалъ, мысленно видя васъ троихъ передъ собой и видя всю эту сцену ясно, какъ въ театр. И тутъ я понялъ, что обязанъ бросить свое ремесло… Но я общалъ вамъ, моя дорогая, отвчать на ваши вопросы, — прибавилъ онъ, перебивая себя, — а самъ не даю вамъ спрашивать.

— Напротивъ, крестная: моя мысль выросла съ тыкву, а вы вдь знаете, какая тыква бываетъ… Итакъ, вы уже объявили ему, что уходите? Такъ что ли? — спросила миссъ Дженни, пытливо глядя на него.

— Я написалъ своему хозяину. Да, я объявилъ ему.

— Что же отвтилъ вамъ этотъ слпышъ, этотъ кривляка-визгунъ? — спросила миссъ Ренъ, съ невыразимымъ наслажденіемъ вспоминая про перецъ.

— Онъ потребовалъ, чтобъ я отслужилъ еще нсколько мсяцевъ, то есть законный срокъ со дня предувдомленія. Срокъ истекаетъ завтра. По истеченіи его, но не прежде, я хотлъ оправдаться передъ моею Сандрильоной.

— Ой, моя мысль до того разростается, что уже не помщается въ голов! — вскрикнула миссъ Ренъ, хватаясь за виски. — Слушайте, крестная, я выложу вамъ все. Слпышъ — или визгунъ, это одно и то же — страшно злится на васъ за то, что вы уходите. Слпышъ спитъ и видитъ, чмъ бы вамъ отплатить. Слпышъ думаетъ о Лиззи. Слпышъ говоритъ себ: «Я развдаю, куда онъ двалъ эту двушку, и выдамъ его тайну, потому что она ему дорога». Можетъ быть думаетъ даже: «Отчего бы мн не приволокнуться за ней?» Но въ этомъ я не присягну, а за остальное ручаюсь. И вотъ, Слпышъ приходить ко мн, а потомъ я иду къ Слпышу. Вотъ какъ оно было. И теперь, когда все вышло наружу, я очень жалю, — прибавила двочка, энергично выпрямившись и потрясая у себя передъ глазами своимъ кулачкомъ, — очень жалю, что я не подсыпала ему кайенскаго перцу.