Чтение онлайн

Мы замтили шуточную фразу, о которой идетъ рчь, тотчасъ какъ только попалась намъ въ руки майская книга "Отечественныхъ Записокъ", потомучто съ нкотораго времени разрзываемъ Современную хронику съ надеждою найти тамъ одну, дв, а можетъ-быть и нсколько страницъ, въ которыхъ скажется живое и сильное слово, и эта надежда насъ иногда не обманываетъ, особенно если тамъ рчь зайдетъ о предмет, о которомъ должно-быть долго накипало и много накипло н`a сердц у составителя. Пусть эти немногiя страницы тонутъ во множеств другихъ страницъ, составляющихъ настоящую, въ собственномъ смысл хронику, со всею свойственною хроникамъ сухостью; но за эти немногiя живыя страницы мы готовы мириться съ двумя печатными листами голыхъ выписокъ и сухого перечня распоряженiй и происшествiй. Мы надемся всякiй разъ найти живое слово въ хроник не потому конечно, чтобы лично знали составителя (мы его совсмъ не знаемъ), а потому только, что намъ стало знакомо его честное слово. За то, не зная его и не имя къ нему никакихъ личныхъ отношенiй, мы готовы принять незлобно сказанную имъ на нашъ счетъ, хотя бы даже и рзкую шутку; а о личной вражд и личныхъ оскорбленiяхъ здсь очевидно не можетъ быть ни слова, ни помышленiя. Самъ составитель, въ своей покаянной замтк, говоритъ, что онъ "такъ мало сталкивался съ литературными кружками, что не имлъ возможности изучить ихъ на столько, чтобъ воспылать къ нимъ враждою". Зачмъ же онъ вритъ тому, что кто-нибудь можетъ заподозрить его въ зломъ умысл, вражд и расчитанномъ личномъ оскорбленiи? Неужели кто-нибудь въ самомъ дл можетъ подумать, что онъ дошолъ до вражды и даже ненависти за то напримръ, что въ какихъ-то игривыхъ и смхотворныхъ стишкахъ упомянуто о какой-то его бывшей фуражк? Воля ваша, если (какъ и слдуетъ) не принимать въ расчетъ, что кром литературныхъ, могутъ существовать еще между людьми частныя, домашнiя отношенiя, съ фуражками, перчатками и другими предметами частной собственности; если судить только по тому, чт`o является въ печати, то нтъ возможности, въ присутствiи здраваго смысла, допустить уродливое предположенiе объ этой вражд и ненависти составителя; а человку совсмъ постороннему и понять тутъ что-нибудь невозможно… Нельзя стало быть не вспомнить при этомъ, что возникаютъ иногда опасенiя вслдствiе особеннаго предрасположенiя къ ложному, призрачному страху, похожему на тотъ страхъ, который порождаетъ звзда съ хвостомъ или явленiе на неб огненныхъ столбовъ, предвщающихъ войну и неразлучный съ нею рекрутскiй наборъ… Кто же напустилъ этотъ страхъ? Какая зловщая комета успла подйствовать на пугливое воображенiе нашей журналистики до такой степени, что она принялась бичевать самое себя за упадокъ нравовъ, за надостатокъ братолюбiя, сердечнаго согласiя и всякихъ мирныхъ добродтелей? Не ршая этого темнаго вопроса, взглянемъ на себя еще съ другой стороны.

Есть въ насъ еще одно свойство, которое слдуетъ объяснять тмъ, что мы… не то-чтобы не созрли, а какъ-будто не выработались. Приступая къ какому-нибудь длу, мы тотчасъ увлечемся и накинемся изо всхъ силъ; но вслдъ затмъ заробемъ, сконфузимся, начнемъ стыдиться самихъ себя и засмемся надъ собственнымъ увлеченiемъ. Чт`o это дескать мы расходились? чт`o объ насъ скажутъ? не покажется ли это мальчишествомъ? Такъ оно выходитъ вообще; въ частности же конечно бываютъ разные оттнки чувствъ: одинъ напримръ не любитъ, безотчетно не любитъ никакихъ увлеченiй и мрачно негодуетъ на нихъ; другой боится увлеченiй, считая ихъ опаснымъ дломъ; третьему они мшаютъ, какъ комары или мухи-кусачки, мшаютъ его мирнымъ занятiямъ, стройному теченiю его длъ, и пр. и пр… Прежде напримръ литература наша вообще и журналистика въ особенности долго говорили сквозь зубы, почти не раскрывая рта, и мы жаловались на ихъ вялыя и неполныя рчи. Потомъ у нихъ развязался языкъ; рчи стали живы и игривы, можетъ-быть повременамъ даже слишкомъ игривы, — и вотъ поднялись жалобы, что слишкомъ много развелось крикуновъ и свистуновъ. Чт'o же сдлали, чмъ повредили эти крикуны и свистуны? Заглушили серьозныя и строгiя рчи? Или не они ли сгубили сердечное согласiе? Не они ли породили раздоръ и усобицу? Неужели это такъ? Неужели такъ думаютъ Iеремiи, оплакивающiе погибшую чистоту журнальныхъ нравовъ?.. О, если такъ, то куда уведутъ насъ подобныя размышленiя!.. Нтъ! ужь лучше остановиться и повернуть въ сторону…

Сбираясь повернуть въ сторону, оглянемся еще разъ на нашу журналистику и пожелаемъ ей, въ цломъ ея состав, не различая ни кружковъ, ни лагерей, пожелаемъ ей добраго здоровья и благополучнаго пути, на которомъ она, вопреки злой судьб, нердко карающей наши увлеченiя (какъ покарала увлекшуюся акцiонерную предпрiимчивость), не останавливается, не хиретъ, а бодро двигается впередъ и ширится. Вотъ и теперь, за полгода впередъ, уже начинаются общанiя новостей на будущiй 1862 годъ. Гд-то упомянуто напримръ, что съ 1 января будетъ издаваться въ Москв новая газета «День», подъ редакцiею И. С. Аксакова… Будемъ ждать съ нетерпнiемъ исполненiя этого общанiя! А еще разсказываютъ, что въ Благовщенск, въ томъ далекомъ Благовщенск, куда однажды мы съ вами, читатель, отправлялись на балъ, на которомъ видли выразившееся въ рдкой степени стремленiе къ сближенiю сословiй, въ этомъ Благовщенск, также съ 1 января 1862 года, сбираются издавать журналъ подъ названiемъ "Другъ Манджуровъ", на русскомъ и манджурскомъ языкахъ. Разв это не любопытно? разв не весело слушать такiя диковинныя всти?.. Очень любопытно и т'o, о чемъ доводитъ до свденiя публики "Сынъ Отечества". Еще при самомъ возникновенiи ныншняго "Сына Отечества", блаженной памяти баронъ Брамбеусъ отозвался съ большою похвалой о томъ, что журналъ этотъ первый значительно понизилъ цну на умъ… Прежде (говорилъ баронъ) товаръ этотъ продавался чуть не на всъ золота, и вдругъ "Сынъ Отечества" предлагаетъ за четыре съ полтиной около полутораста печатныхъ листовъ произведенiй ума человческаго. Дешево, ужасно дешево!.. Вообразите же, что теперь, при ныншней всеобщей дороговизн, онъ же, "Сынъ Отечества", еще длаетъ скидку съ своей цны, и какую скидку! Онъ предлагаетъ почти за ту же самую цну (шесть рублей съ пересылкой) уже не 150, а ровно 469 листовъ того же товара, т. е. ума (конечно не самаго ума, чт'o было бы неправдоподобно, а произведенiй его). Цыфра предлагаемыхъ листовъ опредляется по слдующему расчету: журналъ преобразуется съ 1 января въ ежедневную газету и будетъ давать по одному печатному листу каждый день, не исключая праздниковъ, значитъ 365 листовъ въ годъ; да при этомъ воскресные нумера будутъ въ ныншнемъ размр, т. е. по три листа: стало-быть въ 52 недли выйдетъ прибавки 104 листа, чт`o и составитъ всего 469. Количество большое, и дешевизна въ частномъ предпрiятiи у насъ небывалая! Разумется, при покупк всякаго товара принимается въ соображенiе и его доброта; но расчитывать на ухудшенiе своего товара, сравнительно съ ныншнимъ, "Сынъ Отечества" никакъ не ршится въ виду современной требовательности публики; слдовательно надо предположить, что первый опытъ пониженiя цны оказался для него выгоднымъ; а это-то и важно… Пускай же подвизается "Сынъ Отечества", и пускай множатся потребители его произведенiй, въ пику злобствующей на него "Домашней Бесд" и для косвеннаго внушенiя ей той истины, что злобствовать на ближняго нехорошо и грхъ!

Нехорошо также некстати обижаться… Обидчивость не принадлежитъ къ числу нашихъ нацiональныхъ недостатковъ, — скорй напротивъ; но она существуетъ и у насъ можетъ-быть въ вид прививка. У насъ обижаются нердко, обижаются не только за себя, но и за другихъ. Конечно, ужь если обижаться, то лучше обижаться за другихъ, нежели за себя: оно какъ-то благородне, доблестне, только не переходила бы обидчивость черезъ край; а то вдь даже всякое достоинство, всякая добродтель, переходя черезъ край, перестаютъ быть достоинствомъ и добродтелью. Напримръ выразительное чтенiе доставляетъ истинное наслажденiе слушателю; но испытывали ли вы впечатлнiе, которое производитъ излишняя выразительность чтенiя? На нашъ слухъ она бываетъ до того невыносима, что не знаешь куда отъ нее дваться. Когда намъ приходилось слушать перехватывающаго черезъ край чтеца, то подъ конецъ мы обыкновенно чувствовали страшную усталость въ лицевыхъ мускулахъ; отчего — Богъ знаетъ; можетъ-быть не отъ напряжоннаго ли ожиданiя, что вотъ-вотъ утихнетъ, придетъ въ себя? А иногда даже и вс члены посл были какъ-будто отбитые. Не знаю, вс ли испытываютъ то же ощущенiе; но кажется, вообще на слабыя сложенiя подобная операцiя должна такъ дйствовать.

Или вотъ еще другой примръ излишества. Согласiе въ семейств — конечно вещь рдкая и драгоцнная; взаимная горячая привязанность между членами большого семейства — явленiе истинно-умилительное. Но посмотрите, чт`o можетъ выйти изъ этого умилительнаго явленiя. Мы знаемъ напримръ одно семейство, состоящее изъ нсколькихъ братьевъ и сестеръ, съ ихъ чадами; все эти братья и сестры любятъ другъ друга до того, что родственная любовь переходитъ у нихъ въ какое-то обожанiе, въ ослпляющую страсть. Будьте вы въ самыхъ короткихъ отношенiяхъ съ семействомъ и попробуйте въ присутствiи одного изъ членовъ замтить какой-нибудь недостатокъ другого члена, или слегка подтрунить надъ нимъ; сдлайте это по сущей справедливости и въ видахъ чистаго доброжелательства — все равно: вы уже рискнули сдлаться человкомъ непрiятнымъ для всего семейства. Если же вы обнаружите въ себ подобное поползновенiе замчать недостатки въ другой и въ третiй разъ — кончено! вы длаетесь врагомъ семейства, можетъ-быть даже предметомъ ненависти всхъ его членовъ. Не говорите потомъ о вашей благости, о вашемъ доброжелательств и благихъ побужденiяхъ: о благости думать не будутъ, ея и въ расчетъ не примутъ; къ вамъ будутъ чувствовать антипатiю безотчетную; въ каждой вашей улыбк будутъ видть насмшку, въ каждомъ взгляд — намренiе осудить, въ каждомъ жест — оскорбительное презрнiе, и вы не будете знать, куда дваться съ вашими улыбками, взглядами и жестами; опустите руку, потупьте глаза, приведите вашу физiономiю въ самое безобидное и безгршное положенiе, и со смиренiемъ ожидайте, когда утихнетъ волненiе крови въ жилахъ членовъ почтеннаго семейства… Между тмъ мы говоримъ о семейств достойномъ во многихъ отношенiяхъ, о людяхъ съ свтлымъ умомъ и живыми сердечными движенiями. Чт`o же это такое? Это тоже родъ болзненной обидчивости за близкихъ сердцу людей.

На вс эти размышленiя и на воспоминанiе о любящемъ семейств навелъ насъ г. С. Дружиновъ, чт'o изъ Нижняго-Новгорода, сильно обидвшiйся за одного духовно-родственнаго ему человка, и вслдствiе того вознегодовавшiй на г. Н. Иванисова 2-го, чт'o изъ Звенигорода, который, г. Иванисовъ, оскорбилъ будто бы память того человка своимъ недостойнымъ воспоминанiемъ. Дло идетъ о Блинскомъ, который, какъ извстно, былъ родомъ изъ пензенской губернiи, откуда, какъ оказывается, происходитъ и проживающiй нын въ Звенигород г. Иванисовъ. Г. Иванисовъ написалъ и помстилъ въ "Московскихъ Вдомостяхъ" небольшое, не занявшее и одного столбца воспоминаньице о Блинскомъ, относящееся къ дтству какъ Блинскаго, такъ безъ сомннiя и самого г. Иванисова. Это-то воспоминаньице и возмутило г. Дружинова, который въ "Спб. Вдомостяхъ" восклицаетъ: "Скажите ради Бога, чт'o это такое? Балаганная шутка, имющая цлiю бросить кусочекъ грязи въ дорогое для каждаго порядочнаго человка имя, — или просто звенигородская чепуха, помщенная христа-ради въ "Московскихъ Вдомостяхъ" для увеселенiя читателей?" — "Съ величайшимъ вниманiемъ (говоритъ въ другомъ мст г. Дружиновъ) читали мы нсколько разъ это воспоминанiе звенигородскаго публициста и никакъ не могли понять, для чего и для кого оно написано г. Иванисовымъ, и тмъ боле для чего ученая редакцiя "Московскихъ Вдомостей" напечатала его."

Испуганные этими восклицанiями за дорогую память Блинскаго, мы устремились, по указанiю г. Дружинова, въ 135 No "Московскихъ Вдомостей", прочли тамъ крошечную статейку г. Иванисова и изумились, отчего она не произвела на насъ никакого возмущающаго дйствiя. Вотъ что заключается въ этой статейк:

Что такъ какъ родъ Блинскаго происходитъ изъ села Блыни, то и фамилiю его надо произносить Блыньскiй или Блынскiй, — какъ его и называли вс въ Пенз; но Блинскiй, по прiзд въ Москву, неизвстно почему, настоялъ, чтобъ его называли Блинскимъ.

Что въ Пенз Блинскiй жилъ въ большой бдности; зимой ходилъ въ нагольномъ тулуп; на квартир жилъ въ самой дурной части города, вмст съ семинаристами; мебель имъ замняли квасные боченки. "Но (замчаетъ г. Иванисовъ) бдность и лишенiя не всегда убиваютъ дарованiя!"

Что Блинскiй былъ тогда необразованъ (будучи ребенкомъ-то) и не имлъ понятiя о лучшихъ писателяхъ; спорилъ съ семинаристами о достоинств произведенiй Сумарокова и Хераскова, восхищался романами Радклифъ и изъ дома отца г. Иванисова впервые получилъ для чтенiя романы Вальтеръ-Скотта, въ русскомъ перевод; страстно любилъ театральныя зрлища и часто посщалъ пензенскiй театръ, который содержалъ тогда помщикъ Гладковъ и гд актеры и актрисы были — его крпостные люди, большею частью пьяницы. "Какъ Блинскiй былъ простъ въ то время (разсказываетъ г. Иванисовъ), показываетъ слдующее обстоятельство. Когда онъ пришолъ въ нашъ домъ, то братья мои принесли ему нсколько романовъ Радклифъ. Одинъ изъ этихъ романовъ былъ съ картинкой, которая представляла подземелье съ кучей костей. Кто-то изъ насъ спросилъ у другого о роман съ картинкой: каковъ онъ, хорошъ ли? Блинскiй, не дождавшись отвта, вскричалъ: "Разумется, хорошъ: видишь — кости!"

Что Блинскiй былъ задорный спорщикъ, и г. Иванисовъ всякiй разъ, когда встрчалъ его у знакомыхъ, заставалъ его за жаркимъ споромъ; что наконецъ онъ не ужился въ университет, потомучто посщалъ лекцiи только тхъ профессоровъ, которые ему нравились.

Статейку свою г. Иванисовъ заключаетъ слдующими словами, взятыми уже не изъ его собственныхъ воспоминанiй, а прибавленными такъ, вроятно для округленiя перiода: "Извстно, что онъ (Блинскiй) былъ потомъ сотрудникомъ редакторовъ разныхъ журналовъ. Какъ видно, онъ получалъ мало за свои труды, а трудился слишкомъ много для своего здоровья"…

Г. Дружинову кажется, что г. Иванисовъ все — и бдность, и дтскую неразвитость, и задорную спорливость — все это ставитъ въ вину Блинскому… Вотъ это-то и есть та болзненная обидчивость, которою страдаетъ и знакомое намъ любящее семейство!.. "Впрочемъ (прибавляетъ самъ г. Дружиновъ о г. Иванисов) богъ его знаетъ, можетъ-быть онъ стряпалъ свое воспоминанiе такъ-себ, отъ простоты душевной, безъ всякой задней мысли".. Да конечно такъ! Неужели г. Дружиновъ, прочитавшiй нсколько разъ "съ величайшимъ вниманiемъ" статейку г. Иванисова, не замтилъ въ ней той наивности, которая именно отзывается душевной простотой, неспособной никого серьозно обидть? Правда, что даже и не читая нсколько разъ статейки г. Иванисова, а пробжавъ ее одинъ разъ и обративъ только вниманiе на первыя и послднiя ея строки, легко можно догадаться, что г. Иванисовъ не знаетъ хорошенько значенiя Блинскаго для русской литературы и не можетъ опредлить мста, какое онъ занимаетъ въ ряду русскихъ писателей. Вроятно, читая журналы, онъ увидлъ, что о Блинскомъ много пишутъ, заключилъ изъ этого, что онъ человкъ замчательный, вспомнилъ, что въ дтств зналъ его лично, и счелъ долгомъ довести до общаго свденiя о томъ, чт'o помнитъ и знаетъ. Вотъ и все! Началъ онъ такъ: "Извстный Блинскiй былъ родомъ" и пр. А окончилъ: "Извстно, что онъ потомъ былъ сотрудникомъ разныхъ" и пр. Вотъ уже по этому приступу и по этому заключенiю можно догадаться, въ какой степени г. Иванисовъ знакомъ съ Блинскимъ какъ съ писателемъ, какъ съ критикомъ. Стало быть требовать отъ него многаго нельзя, но и сердиться на него тоже нельзя.

Чт'o же возмутило г. Дружинова? То, что разсказываютъ о нагольномъ тулуп и квасныхъ боченкахъ, о необразованности мальчика-Блинскаго и его дтской спорливости? Да вдь все это правдоподобно и характерно, и никакой тни, не только грязи, на память Блинскаго не бросаетъ. Ну, вообразите, что кто-нибудь написалъ, что Блинскiй, будучи десяти или двнадцати лтъ, всегда ходилъ въ изящной курточк, съ батистовыми воротничками, а зимой въ шинельк съ бобровымъ воротникомъ; что въ такомъ возраст онъ уже зналъ наизусть имена и произведенiя лучшихъ русскихъ и французскихъ писателей, и отвчалъ безъ запинки объ ихъ достоинствахъ по запискамъ своего учителя или гувернера; что въ гимназiю прiзжалъ онъ всегда въ сопровожденiи стараго дядьки, былъ благонравнйшимъ мальчикомъ, никогда не вступалъ въ споръ о томъ, чего не читалъ въ своихъ тетрадкахъ и не слыхалъ ни отъ папеньки, ни отъ учителя и гувернера, а съ семинаристами и вообще съ мало образованнымъ людомъ совсмъ не знался… Вдь все это такiя прiятныя свденiя, которыя казалось бы ничьей памяти оскорбить не могутъ; а между тмъ, если бы вы вспомнили, что это разсказывается о Виссарiон Григорьич Блинскомъ, то вамъ непремнно сдлалось бы неловко. Во-первыхъ, вы бы такому разсказу не вдругъ и поврили, а если бы поврили, то непрiятно было бы вамъ знать, что изъ такой тепличной атмосферы, изъ такой молочной закваски вышелъ такой человкъ, какъ Блинскiй.