Чтение онлайн

Он водил рукой по самой нижней границе ее груди, лишь изредка, с хищной небрежностью, чуть касаясь ее снизу, но все же не переходя границы. И вовсе не из целомудрия или дурацких приличий, на которые ему было, очевидно, плевать.

Это было обещание. Мучительное, сладостное обещание того, что будет дальше, если она захочет этого. Он дразнил ее, манил саму просить о большем, признать свое поражение в этой немой, чувственной дуэли.

– Пожалуйста перестаньте, я не хочу, - взмолилась она, но даже дураку стало бы понятно, что это простая бравада, последний довод рассудка, готовый рассыпаться под натиском чувственности.

Ее тело говорило красноречивее любых слов. Каждый вздох вырывался из груди прерывисто и глухо, грудная клетка вздымалась под его ладонью. Слабый, предательский звук - нечто среднее между подавленным стоном и сдавленным выдохом - вырвался, когда его палец преодолел последний дюйм и коснулся не ткани, а тугого, отчетливого бугорка соска, уже твердого и болезненно чувствительного. Он очертил его контур через тонкую материю, и этого легкого прикосновения хватило, чтобы по ее коже пробежали мурашки.

Он все услышал и почувствовал. И этого было достаточно.

– Ты так и не научилась лгать мне, - прошептал он, и его голос был переполнен от торжества и желания, а Эмили была слишком поглощена ощущениями, чтобы осознать, что он только что сказал, - Твое тело всегда выдавало тебя... Мэри.

Одним резким, отточенным движением, которого она не успела ни предугадать, ни остановить, его пальцы нашли застежку у ворота. Щелк -прохлада вечернего воздуха коснулась ее обнаженной кожи, но Джозефу этого было мало.

Он расстегнул пуговицу, потянул ткань в сторону, и тонкая батистовая сорочка – одна их тех, что он выбрал для нее когда-то в Лондоне в те дни, когда казалось между ними не было недосказанности, - теперь была единственной преградой между его рукой и ее грудью. Сквозь полупрозрачную паутинку ткани ее сосок проступал темно-розовым. Он тут же накрыл это место своей широкой, горячей ладонью. Ее кожа под его рукой вспыхнула жаром.

Эмили вскрикнула - коротко, глухо, - и ее голова откинулась назад, бессильно упав на его плечо. Она потеряла всякий контроль.

– Тише, - прошептал он с легкой, не злой усмешкой, целуя уголок ее дрожащего рта, скулу, возвращаясь к раковине уха, чуть кусая мочку.
– Ты же не хочешь, чтобы весь Кент услышал, как тебе противны прикосновения первого встречного?

Но на этом он не остановился. Его другая рука, до этого державшая поводья, отпустила их. Конь и до того двигавшийся шагом, пошел еще медленнее.

Благодаря дамской посадки в седле, юбки Эмили выглядели опрятно и создавали иллюзию пристойности, но это вовсе не устраивало ее мужа. Его рука опустилась на ее колено, скользнула под нагромождение юбок. Десятки метров ткани оказались бессильны перед его напором. Он нетерпеливо, почти грубо, погрузил руку в это нагромождение, раздвигая их, пока его пальцы не наткнулись на тончайший шелк чулка, обтягивающий ее ногу.

Эмили вздрогнула всем телом, когда его обжигающая, лишенная перчатки ладонь прикоснулась к ее обнаженной коже выше колена. Его пальцы впились в нее, властно и неумолимо, и начали движение вверх по внутренней стороне бедра.

Она замерла, ее протест застрял в горле. Это было уже за гранью. Ее разум кричал из последних сил, чтобы она схватила его за руку, оттолкнула, свела ноги вместе и спрыгнула на землю. Сделала все, что угодно, чтоб прекратить эту вопиющую сцену порочности и разврата и падения ее гордости.

Но ее тело, разбуженное и жаждущее, предательски приоткрылось навстречу этому движению. Мышцы бедра дрогнули, но не сжались, чтобы помешать ему.

– Нет… - выдохнула она ему в губы, но это возражение потонуло в сладостном стоне.

От волнения она едва не сваливалась с коня, но Джозеф показал себя уверенным наездником, а его вороной – на редкость спокойным животным.

– Да, - возразил он, и его пальцы достигли самой верхней, невероятно чувствительной точки на внутренней стороне бедра. Они остановились в сантиметре от того места, где тонкий шелк панталон уже был влажным от ее возбуждения. Его ладонь накрыло это место, пока еще не делая попыток ворваться внутрь, но обещая это.
– Ты же вся дрожишь от желания.

Он не двигался дальше. Он держал ее на самой грани, где ожидание было даже острее любого действия. Его большой палец на ее груди, уже под сорочкой, крутил и щипал сосок, заставляя ее выгибаться в немой судороге наслаждения. Эмили была полностью в его власти. Зажатая, распахнутая, обнаженная для него в полумраке леса.

Меньше всего в этот момент ее волновала ее репутация, если вдруг кому-то из соседей или из ее собственных работников посчастливится застать их вдвоем. Как дым улетучились мысли о сэре Альберте, о его предложении и о разводе, который она собиралась потребовать у Джозефа в тот же миг, как встретит его. Все это сейчас казалось вовсе неважным, а существенным был лишь этот момент, который связывал их воедино.

Джозеф низко склонился к ней, и его губы, обжигающе мягкие, приникли к ее виску, к влажной от возбуждения коже.

– Чувствуешь?
– прошептал он, его голос был хриплым и густым от возбуждения. В нем сплелись безжалостное торжество победителя, животная похоть и что-то иное - похожее на признание, - Кто знает, не сломайся у тебя в лесу колесо, как сложилась бы наша встреча.

Эмили не успела осмыслить весь оглушительный смысл его слов, как вороной сделал несколько плавных шагов вперед, и вышел из чащи.

Перед ними, на холме, в розовом предзакатном небе предстал Крэмби-Холл. Было еще слишком далеко, чтобы кто-то с балкона или из окна мог различить их фигуры, но сам вид поместья - солидного, строгого, даже мрачноватого, застывшего в каменной благопристойности, помнившего каждое поколение ее высокородных предков - обрушился на нее, как ушат ледяной воды. Он мгновенно воскресил в памяти не только ее собственные суровые обеты, данные себе в тот самый день, когда он уехал в Шотландию, но и степенную, безупречную фигуру сэра Альберта Лассела.

Что она только что позволила? Мысль пронзила ее, внезапная и постыдная. Еще утром она взвешивала разумное, достойное предложение соседа, а теперь ее тело помнило каждый жаждущий, властный жест мужа под сенью деревьев. Контраст был ошеломляющим и унизительным. Стыд вспыхнул на ее щеках жгучим, пунцовым румянцем, несмотря на уже прохладный воздух.

Прежде чем продолжить свое путешествие и появиться на глазах у прислуги, следовало привести в порядок одежду. Очевидно, к подобным выводам пришел и Джозеф.