Чтение онлайн

Он попытался вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он выехали с пастбища. Час? Два? Вечность? Время здесь текло иначе — тягуче, вязко, как смола. Казалось, он едет по этому лесу уже не часы — дни, годы. И конца этому пути не будет никогда.

С тоской подумал о доме — о тепле, о сухой одежде, о свечах в библиотеке, об ужине. Об Эмили. Она, наверное, уже не ждет. Или ждет, сидя у окна, вглядываясь в темноту, и каждый шорох заставляет ее сердце биться быстрее. Он представил, как она гасит свечи одну за другой, как кутается в шаль, как смотрит на часы. Как ее лицо меняется: от томительного ожидания - к тревоге, а от тревоги - к страху. И от этой мысли стало даже хуже, чем от холода.

С досадой в который уже раз подумал, что первым делом нужно было привести в порядок дороги, а не распыляться на овец, арендаторов, яблони да груши. Что проку в яблоневых садах, если по такой дороге к ним не подъехать? Но в тот момент казалось логичным начать именно с этого. Дороги, думалось ему тогда, подождут еще год или два, когда будет, что возить по ним. Не дальновидно.

Ветви хлестали по лицу, когда вороной сворачивал с тропы, огибая особо глубокие лужи. Одна ветка — толстая, узловатая — съездила по щеке, оставив жгучую, мокрую полосу. Джозеф даже не почувствовал боли — только злость, глухую, бессильную злость на лес, на дождь, на себя.

Он уже не правил — просто сидел в седле, пытаясь удержаться, и позволял коню самому выбирать дорогу. Поводья болтались в онемевших пальцах бесполезными веревками, ноги потеряли чувствительность, и он держался в седле только чудом — или тем упрямством, которое не раз спасало его в другой жизни, когда падать было нельзя.

В отличие от наездника, Дув чувствовал тропу лучше него. Чувствовал — и боялся. Джозеф видел это по тому, как прядал ушами конь, как косился в темноту, как всхрапывал на каждом шагу. Не вставал на дыбы, не пытался сбросить седока — просто боялся. Глухо, беззвучно, тем животным страхом, который человек уже не способен понять.

Он вспомнил пастухов. Их круглые, осоловелые от ужаса глаза. Их шепот: Лесной дух. Тогда он не имел права поверить в его существование, хотя на краю сознания шевельнулась мысль, что в чаще что-то есть, которую он отогнал только усилием воли. Но сейчас, когда он был один, в темноте, под плотной завесой дождя, а лес был наполнен неясными тенями и словно сжимался вокруг, он был готов поверить в какую-угодно чертовщину.

Стволы наступали, ветви тянулись к нему скрюченными пальцами, тени перетекали из одной в другую, меняли очертания, обретали лица, руки, оскаленные пасти. Ему казалось, что он слышит шаги — не конские, а чужие.

«Чавк - чавк»

Кто-то шел следом. Кто-то ждал впереди. Кто-то смотрел на него из темноты сотней глаз. Его слова, сказанные утром, что это был не дух, а человек показались ему сейчас глупой отговоркой, желанием объяснить то, чего он не понимал. Где-то в глубине души начала подниматься волна страха.

Кому могло взбрести в голову пугать пастухов? Что такого должен был сделать одинокий, живущий на отшибе старик, чтобы его враги тратили столько времени на эту театральную ерунду, рисковали, прятались в лесу, резали овец, ломали изгородь ломом и нагоняли жуть на работников?

Ничего. Ничего такого он сделать не мог. Холт — обычный старик, сварливый, неуживчивый, но самый обычный. Его враги — такие же обычные люди. А обычные люди так не делают. У них есть жены, дети, дома, поля. У них есть дела поважнее, чем по ночам прятаться в лесу, чтобы перерезать полдюжины овец.

Зачем? Какой в этом смысл?

Увести скот — понятно. Продать, зарезать на мясо — выгода. Поджечь сарай — месть. Выйти и ударить ножом в спину, если уж совсем неймется, — по злобе. Все это понятно, все это — человеческое. Грязное, подлое, жестокое — но человеческое.

Он насмотрелся подобных сцен в детстве. И никто никогда не устраивал театрализованных представлений из мести. Достаточно было пырнуть ножом в темном переулке или дать по роже.

А здесь? Какая-то бессмыслица….

Здесь не было ни выгоды, ни мести, ни злобы. Здесь был только первозданный ужас. Кому и зачем это нужно?

Человек так не делает. Это что-то другое. То, для чего нет имени. То, чего не должно быть.

Волна паники зародилась в центре и начала расползаться по нему едкими потоками ужаса. Он всматривался по сторонам, одновременно желая и боясь увидеть тень, о которой говорили пастухи. Вдруг ему казалось, что он рассмотрел что-то в чаще. Руки механически натянули поводья.

Дув под ним всхрапнул, дернулся, и Джозеф, потеряв равновесие, едва не свалился в грязь. Он вцепился в гриву, прижался к мокрой, горячей шее коня, чувствуя, как бьется его сердце — так же часто, так же испуганно, как и его собственное.

И это вдруг отрезвило его. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время поддаваться панике. Он устал, поэтому и лезет в голову всякая ерунда.

– Глупости, - сказал он вслух, пытаясь перекричать шум ветра и дождя. Голос прозвучал хрипло от долго молчания.
– Это все глупости.

Он попытался вернуться к рациональному. К тому, что умел лучше всего: анализировать, раскладывать по полочкам, искать объяснения. Это всегда спасало. В Сити, в переговорах, в спорах с конкурентами. Холодная голова, четкий расчет решат любую проблему.

Человек. Никакой это не дух. Духи не боятся ни топора, ни ружья, ни людей. Это был всего лишь человек с ломом и тупым ножом, с которым и управляться-то не умел. Кто-то, кому нужно было, чтобы Холт и его пастухи сидели по углам и тряслись от страха. Кому это выгодно? И кто не пожалел ни времени, ни сил, чтобы обставить все с такой маниакальной тягой к театральщине? Зачем такие сложности? Кому было нужно, чтобы Холт с пастухами не смогли разобраться сами и ждали хозяина, который наведет порядок.

Он вспомнил слова старика, которые прежде пропустил мимо ушей.

Это ведь не в первый раз. Сначала — одна овца. Потом — две. Холт тогда решил: зверь. Облаву устроил, лес прочесал и, ничего не найдя, решил, что зверь ушел.

А потом появилась тень. А на следующее утро сломанная изгородь, которую проломил кто-то очень большой и сильный. И тогда старик струхнул не на шутку. Решил: чертовщина. С ней, мол, пусть хозяин и разбирается.

Трижды этот спектакль разыгрывался - и ни разу Холт не заподозрил человека. Потому что человек так не делает. Не режет овец тупым ножом, не ломает изгородь ломом, не прячется в лесу.

Но этот - делал.

И не просто делал. Он учился. Первая овца - проба пера. Вторая - закрепление навыка. Третья - финальный акт, с декорациями, с тенями, с суеверным ужасом, который должен был сработать безотказно.

И сработал.

Джозеф чуть не выпал из седла от неожиданности. Он тут же выпрямился, забыв об усталости, забыв о дожде, забыв о страхе. Сердце ударило раз, другой — и замерло, ожидая ответа, который уже был у него перед глазами. Мысль пришла внезапно, острая, как удар под дых, и настолько простая, что казалось невозможным, как он не понял этого прежде.