Чтение онлайн

Она опрокинула столик. Он упал с тяжелым, глухим стуком, блюда покатились по полу, бутылка вина разбилась, и темно-красная лужа расползлась по паркету, пачкая скатерть, салфетки, все, что было белым и чистым.

А потом она упала на колени прямо в эти осколки, прямо в эту красную, липкую лужу, и закричала.

Она не помнила, как долго это продолжалось. Может быть, минуту. Может быть, час. Слезы текли по щекам, смешиваясь с вином, с краской, которой она подкрасила лицо. Она рыдала так, как не рыдала никогда в жизни — не сдерживаясь, не стыдясь, не думая о том, что кто-то может услышать. Она оплакивала их вечер, который не случился, слова, которые не успела сказать. Оплакивала жизнь, которая оборвалась, не успев начаться.

А потом слезы кончились.

Она сидела на полу, в осколках, в луже вина, и чувствовала, как в колени даже через ткань платья впиваются острые осколки, как руки дрожат, как в груди пусто. Смотрела на разбитый фарфор, на опрокинутый столик, на скатерть, которую уже ничто не могло отстирать, и вдруг подумала: а что бы сказал Джозеф, если бы увидел это сейчас?

Он бы усмехнулся. Сказал бы что-нибудь в своей обычной манере: «Ну-ну-ну, Эмили, где же твои манеры. Гувернантка пришла бы в ужас. Только у меня есть право так эффектно все разрушать».

Эмили закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом еще один. И еще.

Она не знала, жив ли он. Она не знала, успеет ли доктор, смогут ли они вытащить его из этого проклятого оврага, не случится ли чего-нибудь еще. Она не знала ничего. Но она знала одно: сейчас она не имеет права лежать на полу и плакать.

Он бы этого не хотел. И она не имеет права быть слабой тогда, когда он, возможно, нуждается в ней.

Она поднялась. Осколки посыпались с колен, впились в ладони, но она даже не заметила боли. В полутьме подошла к графину с водой, плеснула в лицо холодной водой, смывая с него следы расплывшейся краски и слез, мокрыми руками пригладила волосы. Посмотрела на себя в зеркало - на бледное лицо, на распухшие губы, на покрасневшие глаза. Увидела в отражении разгромленную комнату.

Сейчас это не имело значения.

Она вышла в коридор, прошла по лестнице вниз, не обращая внимания на испуганные взгляды слуг, которые жались к стенам, пропуская ее. В холле уже собирались люди - конюхи, садовник, лакеи, повар. Все были одеты по-дорожному. Дэниэлс стоял у двери, бледный, но собранный.

– Телега готова, миссис Эттвуд. Веревки, фонари, одеяла - все, как вы велели.

– Хорошо.
– Она обвела взглядом собравшихся.
– Я поеду вперед. Верхом. Остальные - за мной.

Она повернулась и вышла во двор.

Дождь все еще шел - уже не такой сильный, как раньше, но холодный, колючий, противный. Он хлестал по лицу, забирался за воротник, стекал по шее ледяными струйками. Эмили не чувствовала холода.

Конюх подвел Искру. Кобыла фыркнула, косясь на хозяйку, но стояла смирно - будто понимала, что сейчас не до капризов. Эмили вскочила в седло, не дожидаясь, пока подставят стремя. Юбки намокли, налились свинцом, но она не обратила на это внимания.

– Открывайте ворота, - скомандовала она.

Дэниэлс, стоявший на крыльце с фонарем в руке, сделал знак, и тяжелые створки медленно поползли в стороны.

Она пришпорила Искру, и кобыла, всхрапнув, рванула в темноту.

Дождь хлестал по лицу, залеплял глаза, стекал за воротник ледяными струями, но Эмили не чувствовала ничего, кроме одного — бешеного, отчаянного биения собственного сердца.

Искра неслась по лесной дороге так, как Эмили, и так не лучшая наездница, никогда не позволяла ни ей, ни себе мчаться прежде и, пожалуй, никогда не позволит впредь. Дорога была плоха, хоть и лучше той, что начиналась за мостом. Мчаться по ней в темноте, под дождем было слишком рискованно, но выбора не было. Пока ей везло - должно быть, Господь хранит безумцев.

Ветки хлестали по плечам, рвали мокрую ткань платья, царапали щеки. Она не замечала. Темнота сгущалась вокруг. Фонарь, привязанный к седлу, отбрасывал дрожащий, ненадежный свет, выхватывая из мрака то ствол дерева, то корягу на дороге, то промелькнувшую тень.

Она не знала, когда выехала из поместья. Осталась только дорога, темнота впереди да надежда, которую она отчаянно лелеяла в себе, как будто это могло спасти Джозефа.

«Жив. Он должен быт жив» - как заклинание твердила она про себя.

В поместье, среди слуг, под взглядами Дэниэлса, Сары и остальных, было легко казаться спокойной. Там она не имела права на слабость - не перед ними и не в тот момент, когда от ее твердости зависело, успеют ли спасти Джозефа. Она отдавала распоряжения, командовала, требовала — и в этой суете страх отступал, прячась где-то глубоко.

Теперь же, в темноте, под проливным дождем, когда она была предоставлена сама себе, где-то позади нее тащилась телега со слугами, не ждавшими ничего хоршего, а впереди - только мокрая, скользкая дорога и неизвестность, - шок, державший ее последние часы, начал отпускать. И вместе с ним уходила и та искусственная, вымученная твердость, которую она так старательно поддерживала в себе.

Лошадь под ней всхрапнула, споткнулась, и Эмили едва удержалась в седле. Она натянула поводья, заставляя себя сбавить скорость, но уже через несколько мгновений снова пришпорила - не могла ждать. Каждая секунда сейчас стоила дороже золота.

Искра вылетела на открытое место, и Эмили натянула поводья так резко, что кобыла встала на дыбы. Впереди, словно из ниоткуда показался овраг и остатки того, что еще когда-то было мостом. Кобыла заскользила в грязи, а Эмили чуть не свалилась вниз во второй раз за время этой бешеной скачки.

Она спрыгнула с лошади, еле удерживая себя, чтоб не сделать это на полном скаку, тут же увязла в грязи, сделала шаг и потеряла домашнюю туфлю из мягкой кожи без задников. Босая нога тут же погрузилась в ледяную жижу, но она не остановилась. Сейчас такая мелочь не могла помешать ей.

Держась за перила, она двинулась к пролому. Доски под руками ходили ходуном, скрипели, грозя провалиться в любой момент. Ветка, зацепившаяся за подол, рванула ткань — послышался треск, но Эмили не обратила на это внимания, дернув сильнее. Она добралась до края, где мост обрывался, зияя словно огромная рваная рана.

Перила были сломаны, доски торчали в разные стороны. А ниже - глубокая, бездонная, молчаливая чернота.

Эмили подошла к самому краю, опустилась на колени и посветила.

– Джозеф!
– позвала она сначала тихо.
– Джозеф! – уже громче.

Тишина. Только шум дождя по листьям да журчание ручья где-то внизу. Свет упал ниже – и она разглядела мужа на дне оврага.

Он лежал на спине, лицом вверх. Волосы разметались, глаза закрыты, на лице темнело какое-то пятно – не то грязь, не то рана.