Чтение онлайн

Значит, он не знает.

Он не может знать наверняка.

– Билли, - голос ее, прежде спокойный, вдруг стал вкрадчивым, настойчивым, словно от его ответа сейчас зависело все на свете. Она подалась вперед, и кресло под ней жалобно скрипнуло.
– Ты уверен, что он мертв? Ты видел, как он дышит? Ты слышал его?

Билли поднял голову. В его глазах мелькнуло недоумение.

– Я... нет, миссис. Я только посветил. Он не двигался. И Дув...

– Дув мог придавить его, - перебила она, и слова потекли быстрее, как будто она пыталась убедить всех вокруг.
– Он мог потерять сознание. Удариться головой. Он мог просто лежать без движения...

Она обвела взглядом лица всех присутствующих в библиотеке. Дэниэлс — безупречно вышколенный, но с тревогой в глазах. Сара — бледная, зажимает рот ладонью, чтобы не разрыдаться. Старший конюх в дверях — насупленный, хмурый, но держится на пороге, не решаясь войти. Лакеи, сбившиеся в кучу у противоположной стены.

И на всех этих лицах она прочитала одно и то же: жалость, сочувствие. И кое-что еще — уверенность, что она помешалась от горя.

Она прекрасно понимала, что они правы.

Чудес не бывает. Она была на старом мосту сотни раз. Он переброшен через глубокий овраг, на дне которого даже в самую сухую погоду стоит вода, хотя сейчас это скорее слабый ручеек, что стелется по дну, чем бурный поток, как весной.

Хотя в дождь… Вода прибывает, а пологий склон становится скользким, как лед. А Дув — тяжелый, сильный жеребец, которого Джозеф привез из Шотландии. Если конь рухнул на него с такой высоты...

Она не позволила себе закончить мысль, потому что не имеет права хоронить Джозефа, пока сама не удостоверится, что он не дышит.

Пусть это безумие. Ей все равно.

Она предпочтет побыть замужней женщиной еще лишних несколько часов, чем прямо здесь и сейчас захлебнуться истерикой, став вдовой.

– Миссис Эттвуд, - голос Дэниэлса прозвучал мягко, осторожно, как говорят с больным или с ребенком.
– Если конь упал на него с такой высоты...

– Я не спрашивала вашего мнения!
– резко оборвала она его, как не делала, пожалуй, никогда в жизни.

В тоне прорезались те же нотки, что были свойственны Джозефу, когда он собирался отчитать кого-то за нерасторопность. На секунду она устыдилась своей несдержанности — леди не повышают голос на слуг, леди не говорят так, как сказала сейчас она. Но эта секунда стала последней, которую она позволила себе на сомнения. Джозефу было плевать на то, что о нем подумают. И ей теперь тоже.

Дэниэлс вздрогнул, на его ничего не выражающем лице на мгновение промелькнул испуг, а потом растерянность. В этой резкости, в этом жестком, не терпящем возражений тоне, он вдруг узнал хозяина.

– Вы поедете тоже. Собирайте всех мужчин, - скомандовала она, и в голосе снова зазвучала сталь.
– Телегу. Большую, на которой возят сено. Веревки - крепкие, чтобы выдержали вес. Фонари. Одеяла. Носилки, если есть. Всех, кто есть в доме.

– Миссис Эттвуд, - Дэниэлс шагнул вперед, и в его голосе зазвучала мольба, которую она уже слышала.
– Вы же не собираетесь сами...

– Собираюсь, - с вызовом ответила она, глядя ему прямо в глаза.
– И даже не думайте меня отговаривать, - она услышала, как Сара всхлипнула, и строго посмотрела на нее, - А следующий, кто решит похоронить живого человека, тут же отправится на улицу.

Она поднялась. Ноги не слушались, колени дрожали, в висках стучала кровь, но она устояла. Выпрямила спину, расправила плечи — как учили в свое время гувернантки, как требовал долг.

– Билли.

Мальчик вздрогнул, услышав свое имя, и вжал голову в плечи.

– Ты поедешь к доктору Мэтьюзу. Привези его к мосту. Знаешь, где он живет?

– Знаю, миссис.

– Миссис Эттвуд… - начал Дэниэлс.

– Что? – снова резко ответила Эмили и повернулась к дворецкому всем корпусом, ожидая, что тот начнет ее отговаривать.

– Доктор Мэтьюз давно не практикует.

– Тогда, - она снова повернулась к подростку, - пообещай ему все, что угодно. Любые деньги. Да хоть поместье, лесопилку. Мне все равно. Сделай так, чтобы он приехал. А если откажется, - она чуть помедлила, думая, и почему-то в голову пришли только методы Джозефа, - я ославлю его на весь Кент. Скажу, что он бросил человека умирать, потому что не захотел мокнуть под дождем. Пусть попробует после этого показаться в приличном обществе. Возьми самую быструю лошадь. Скажешь доктору, что мистер Эттвуд упал с моста.
– Она сделала паузу, и голос ее стал жестче.
– И только не вздумай говорить, что он мертв. Ты понял меня?

Билли кивнул, часто и испуганно.

– Понял, миссис.

– Тогда бегом.

Мальчик развернулся и бросился к двери, едва не сбив с ног замешкавшегося лакея. Эмили смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте коридора, и только тогда перевела взгляд на Дэниэлса.

Дворецкий стоял у порога, прямой, неподвижный, с лицом, которое снова стало бесстрастной маской.

– Вы еще здесь? — спросила Эмили, и в голосе ее прозвучало нетерпение, граничащее с грубостью. В это мгновение она отлично понимала мужа, который требовал от слуг подчинения и срывался на грубость, если те медлили. Сейчас она делала то же самое, - Я сказала: собирайте людей. Телегу. Веревки. Фонари. Через четверть часа все должно быть готово.

Дэниэлс поклонился, сухо, как кланяются, когда принимают приказ, с которым не согласны.

– Слушаюсь, миссис Эттвуд, - сказал он и вышел.

Остальные потянулись за ним - лакеи, конюхи, повар. Сара задержалась на пороге, обернулась, хотела что-то сказать, но Эмили перехватила ее взгляд - и девушка, всхлипнув, выскочила в коридор.

Дверь закрылась.

Эмили осталась одна и только теперь заметила, как сильно дрожат ее руки. Она простояла так несколько мгновений, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как напряжение последних минут выходит из нее вместе с этой дрожью. А затем вышла следом — но пошла не к себе.

Ее путь лежал в противоположную сторону, туда, где она провела сегодня несколько часов – в покои Джозефа. Она вошла в его комнату, не зажигая свечей. Света из коридора было достаточно, чтобы разглядеть: столик у камина, накрытый на двоих, бутылка вина, два бокала. Легкий ужин, который он просил.

Эмили застыла на пороге и смотрела.

Вот здесь – она мысленно увидела, как Джозеф стоит в дверном проеме рядом с ней - он должен был войти, усталый, промокший, злой на себя за то, что так долго не возвращался. Она бы встретила его, помогла снять мокрый сюртук, отвела бы к камину, согрела, а он бы ругал старика Холта, который не смог обойтись без него, и отвратительную погоду. Они бы поужинали, а потом – и она мельком взглянула на широкую кровать - все и должно было бы случиться.

Свечи догорели, оплыли, оставив на подсвечниках восковые наплывы. Вино в бутылке стояло нетронутое. На тарелках лежало мясо, заветрился сыр, чуть подсох хлеб.

Эмили подошла к столу. Провела пальцем по краю бокала - стекло жалобно, тонко зазвенело. Она посмотрела на эти два прибора, два бокала, две салфетки, сложенные треугольниками, и чувствовала, как внутри нее что-то ломается.

А потом схватила бокал и швырнула его в камин.

Стекло разлетелось с звоном, который показался ей слишком тихим. Ей хотелось большего – разбить все. Она схватила второй бокал и тоже швырнула его вслед за первым. Потом — тарелки. Одну. Вторую. Третью. Фарфор летел в камин, разбивался о кирпичи, разлетелся на тысячи осколков, нетронутая еда рассыпалась на пол.