Чтение онлайн

– Подожди, - Джозеф поднял руку, останавливая его.
– Так ты меня вызвал для того, чтоб сообщить, что здесь похозяйничал человек?
– Джозеф улыбнулся той улыбкой, от которой у людей обычно холодело внутри. Спокойной, почти ласковой, но с таким холодом в глазах, что Холт невольно отступил на шаг назад.
– Я правильно понял, Холт? Ты выдернул меня из дома из-за того, что какой-то подонок убил твоих овец и сломал изгородь? Это и есть твоя чертовщина?

– А что ж мне, по-вашему, делать-то надо было?
– Холт насупился.
– Самому в лес идти, этого урода ловить? Мне семь десятков, сэр! Я уж не бегаю, как раньше! А пастухи все, как один твердят, что это лесной дух.

– А я, значит, побегаю?
– Джозеф шагнул к нему, и его и так не безупречная речь снова поплыла. В тоне появились грубые, лающие нотки кокни, от которых Холт даже растерялся на мгновение, - Ты ничего не попутал? Я тебе кто? Шпик? Ты для чего на записке накарябал – «чертовщина»? Чтоб я примчался, как угорелый, бросив все дела?

Холт явно не до конца разобрал слова, но общий смысл уловил.

– А что я должен был написать? — он шагнул вперед, и в голосе его зазвучала злость загнанного в угол человека. — «Уважаемый сэр, приезжайте, у меня овец порезали, пастухи лесного духа видели, а я сам не знаю, что это такое»? Я и написал - чертовщина! Потому что не знаю, как это еще назвать!

– Чертовщина, - повторил Джозеф, и в его выговоре это слово прозвучало грубо, почти как ругательство.
– Ты мне про чертовщину написал, а сам с самого начала знал, что это человек! Ведь так?

– Знал!
– Холт не отступил.
– Знал, да только парни видели тень в лесу, выше человеческого роста, собаки молчали, а овцы искромсаны. Ты мне скажи, на хрена так все усложнять? Нормальный человек сарай подожжет, собаку отравит или скот уведет! Кто будет так изощряться и зачем?

– А я откуда знаю?
– рявкнул Джозеф.
– Ты мне скажи, старый ты пень! Кому ты дорогу перешел, что тебя так достают? Я тут при чем? Я по твоим разборкам ехать должен?

– А кому ж ехать, если не хозяину?!
– Холт уже не сдерживался, багровея на глазах.
– Ты за эту землю деньги получаешь, ты и разбирайся, что тут творится! Мои пастухи в лес боятся нос сунуть, собаки молчат, следов нет, а овцы - вон они!
– он ткнул рукой в сторону туш.
– Я тридцать лет здесь живу, сэр! Тридцать лет! И никогда такого не видал! А ты мне говоришь - разборки!

– А что это, по-твоему?
– Джозеф шагнул к нему вплотную.
– Думаешь, если пастухи тени видят, так это сразу черти с вилами? Человек это, понятно? Человек с ломом и тупым ножом, таким же тупым как башка у твоих пастухов, который хочет, чтоб вы тут со страху по углам забились! Вспоминай, кому ты дорогу перешел.

Старик открыл и закрыл рот, собираясь с мыслями. По-видимому, список был длинным.

– Ну...
– протянул он неуверенно, и Джозеф увидел, как ярость в нем гаснет, сменяясь чем-то похожим на стыд.
– Грей, например. Мы с ним весной сильно поругались. Из-за межи. Он тогда кричал, что я еще пожалею.

– Грей?
– Джозеф прищурился.
– Тот самый, у которого жена только что родила? Который из дома выходить боится, потому что ребенок слабый?

Холт смешался.

– Ну... да. Наверное, не он.

– А еще?

– Томпсон. Я ему прошлой осенью морду набил. Прилюдно. На ярмарке. Он тогда сказал, что я за это отвечу.

– У Томпсона сломана нога. Он не то, что по лесам бегать не может, из дома не выходит.

Холт побледнел.

– Откуда вы знаете, сэр?

– Потому что я интересуюсь своими арендаторами! А ты мог бы интересоваться своими соседями!
– рявкнул Джозеф.
– Я знаю, у кого что болит, кто с кем враждует, кто на что способен! А ты, старый дурак, даже не удосужился проверить, прежде чем дергать меня из-за своей ерунды!

Он отвернулся, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Не помогало. Ярость клокотала внутри, требуя выхода. Он снова подумал об Эмили и понял, что злится скорей на себя, чем на арендатора.

Нужно было с самого начала послать старика куда подальше. Или отправить сюда управляющего. А вместо этого он бросил жену из-за какого-то старика с его дохлыми овцами.

– Ладно, - сказал он наконец, уже тише.
– Значит, не знаешь.

– Не знаю, сэр, - Холт понурился, и это было на него совершенно не похоже. Скажи Джозефу кто-нибудь, что он увидит его в таком состоянии, никогда не поверил бы.
– Виноват. Язык у меня... сам знаю, не сахар. Со многими переругался. На ярмарках, на сходах, с соседями из-за каждой межи. Мог и прилюдно кого обозвать, и по шее дать, если полезет. Список длинный будет. А кто на такое способен - чтобы овец резать, в лесу прятаться, следов не оставлять...
– он покачал головой.
– Не знаю, сэр. Хоть убейте, не знаю.

Джозеф посмотрел на него долгим взглядом. Старик стоял перед ним - усталый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. И в этом взгляде не было ни хитрости, ни злобы. Только растерянность человека, который вдруг понял, что его собственный язык, его привычка лезть в драку по любому поводу обернулись настоящими проблемами.

– Ладно, - повторил Джозеф уже спокойнее, окончательно овладев собой.
– Завтра пришлю людей. Будешь прочесывать лес. И запомни, Холт: если ты еще раз вызовешь меня из-за такой ерунды, не разобравшись, я с тебя три шкуры спущу. И мне плевать, если потеряю арендатора. Мне мое время дороже твоей ренты. Ты понял?

– Понял, сэр, - буркнул старик.

Джозеф развернулся и пошел к лошади. Старая, смирная кобыла, на которой он сюда приехал, терпеливо ждала его у дыры в изгороди, переступая с ноги на ногу. Джозеф потянулся к поводьям.

Теперь, когда адреналин схлынул, он отчетливо понимал: до дома Холта полчаса, а оттуда до Крэмби-Холла — еще два часа, если не больше. По лесной дороге, в темноте, под начинающимся дождем. Он не успеет. Он уже не успел.

Когда он въезжал под сень деревьев, с неба упали первые капли. Крупные, тяжелые. Они застучали по листьям, по его шляпе, по плечам.

Лес сомкнулся над ним, едва он свернул на дорогу, ведущую к поместью. Дождь уже не мелко накрапывал, а лил сплошной стеной, тяжелой, холодной, хлещущей по лицу, по плечам, по шее. Дув шел почти шагом — быстрее было нельзя. Корни, выпиравшие из земли, скользкая глина, лужи, в которых тонули копыта по бабки. Каждый шаг давался с трудом — вороной оступался, прядал ушами, всхрапывал, и в этом всхрапе Джозеф слышал ту же усталость, что копилась в нем самом. Он чувствовал, как дрожат бока коня под его онемевшими ногами, как тяжело, прерывисто дышит тот, выбиваясь из сил. Он сам промок до нитки, вода стекала за воротник, забиралась в сапоги, делала одежду тяжелой, липкой, чужой. Пальцы онемели, не чувствовали поводьев.

Холод пробрал его до костей, казалось, вытравив все теплое, что еще было в нем. Проклятый лес все никак не кончался. Стволы тянулись бесконечной чередой — старые, замшелые, скрюченные, похожие на молчаливых стражников, застывших по обе стороны дороги. Ветер гудел в кронах, срывал листья, швырял их в лицо, и они липли к мокрой коже, к губам, к векам.

Сумерки сгустились, а окрестности слились воедино. Неба не было — только сплошная серая пелена, низко нависшая над верхушками деревьев. Спроси его, где он находится, и он ни за что не смог бы ответить на этот вопрос. Дорога, по которой он приехал, исчезла в темноте; та, что ждала впереди, терялась среди стволов. Лес тянулся во все стороны одинаковый, бесконечный, глухой. Сколько еще добираться до поместья — он не знал даже приблизительно.