Не по залёту
Шрифт:
Но Лёля все же пытается.
– Вы ошибаетесь, Даша.
– Да что ты говоришь?! – выплевывает Бурмистрова, наступая. – Из-за этой дряни у меня теперь нет ни мужа, ни ребенка, ни уверенности в завтрашнем дне! Ничего нет! Она всё у меня отняла, оболгав Елисея. А я ошибаюсь?! Как бы не так!
– Да ваш Елисей сам кого хочешь оболжет! – фыркает Оля. – Или вы не в курсе, сколько девушек от него пострадало, пока он был начальником?
Брюнетка открывает рот, чтобы ответить, но я, зацепившись за то, что в ее словах меня поразило до глуби души, вмешиваюсь.
– Вы потеряли ребенка, Даша? Господи, мне очень и очень жаль! Примите мои самые искренние…
– Ты дура что ли? Или болезная? – перебивает меня Бурмистрова, хохотнув и в очередной раз скривив лицо. – Зачем мне спиногрыз, если его содержать больше не на что, да и нет смысла? Дядька-то богатенький от Елисея отвернулся и даже вмешиваться не стал, когда моего муженька, его племянничка, мало того, что осудили условно, так еще и отправили в какой-то Зажопинск на краю света работать за три рубля.
– Не поняла…
Хмурю брови и бросаю взгляд на Ольгу, которая тоже перестает что-то понимать.
– Да аборт Дашка сделала, чего неясного, девки?! – присоединяется к нашему разговору рыжая подружка этой самой Дашки. Тоже пребывающая подшофе, но хотя бы не агрессивная. – И развелась тоже она сама, чтобы не быть женой декабриста. Да, лапа моя?
– Сама, конечно, – фыркает Бурмистрова, посылая рыжей воздушный поцелуй. – Я не нанималась перебиваться с копейки на копейку и жить без благ большого города.
Услышанное поражает неимоверно. Снова переглядываюсь с Олькой, как и я приходящей к мысли, что пора бежать. Мы даже друг другу киваем, соображая одновременно.
Но оказывается, что Дарья, у которой настроение скачет то вверх, то вниз, вновь возвращается к своим претензиям.
– У меня всё было идеально. Муж – крутой врач, светило медицины, будущий ребенок, открывающий двери к деньгам Елисеевского богатого дядьки, достаток, какой мало кто видел… но ты, Пушкова, всё это уничтожила! Распахнула свой поганый рот и разрушила мою жизнь! Вернула к тому существованию, из которого я так удачно выбралась несколько лет назад… и даже извиниться не хочешь?! Да я тебя, знаешь, как ненавижу?! Знаешь?! А тех, кого я ненавижу…
На волне адреналиновой злости Бурмистрова замахивается, явно желая дать мне пощечину, но при этом делает шаг назад и… случайно оступается.
Во время разговора я сама не заметила, как мы поменялись с ней местами. Лестница, что была у меня за спиной теперь оказывается позади Дарьи. Ее каблук соскальзывает со ступеньки, а сама девушка начинает заваливаться назад.
Наверное, во мне срабатывает рефлекс, требующий спасать всех и в любой ситуации. Я рвусь вперед, чтобы ее задержать, уцепить за руку, но не учитываю ее и мои весовые категории.
Бурмистрова утягивает меня за собой.
Как пушинку.
И пусть мой полет оказывается коротким, я умудряюсь счесать ладони, а еще удариться о верхнюю ступеньку животом. Не очень сильно, но так, что выбивает дух…
Начавшееся во время поездки домой небольшое кровотечение я сначала воспринимаю, как начало месячных, и не придаю ему значения. Но когда уже дома спустя час крови становится слишком много, а боль не стихает, а принимается выкручивать внутренности, еду в больницу.
– Уль, всё будет хорошо. Только не паникуй, маленькая, – уговаривает меня Егор, держа все это время на руках.
Муж очень старается говорить и вести себя спокойно и выдержанно, но в глубине его глаз так и мелькает беспокойство.
К сожалению, прогноз Савранского не сбывается.
– Мне очень жаль, но вы потеряли ребенка, – вердикт врача обрушивается на голову подобно бетонной плите. – Срок был совсем маленький – три недели. Думаю, Ульяна Сергеевна, вы даже не подозревали о своем положении.
Сил кивнуть у меня нет, хотя доктор прав.
Он это понимает и кивает сам. После чего добавляет, явно надеясь успокоить:
– Три недели – очень опасный период во время беременности. Эмбрион в это время еще не успевает закрепиться в матке. И многочисленные внешние факторы могут нарушить процесс имплантации. Что и произошло.
Егор тянется к моей руке и сжимает ее, стремясь поддержать.
Но я себя не щажу.
– Это я во всем виновата… я одна, – шепчу, проклиная свою выходку с желанием помочь Бурмистровой.
А в следующую секунду перед глазами всё меркнет. Единственное, что пробивается до того, как полностью погружаюсь в холодную пустоту, это слова Егора.
– Родная, не кори себя. Не надо. Мы со всем справимся. Обязательно. Вместе.
Глава 35
УЛЬЯНА
Три с половиной года спустя…
Отдышавшись, отталкиваюсь ладонями от коленей и распрямляюсь в спине. Делаю парочку круговых движений руками, сначала вперед, потом назад, разминаю шею, снимая напряжение мышц, и, поправив в ушах беспроводные наушники-капли, в которых играет любимый, обычно поднимающий настроение плейлист, разворачиваюсь в сторону дома.
Не зря говорят, что движение – это жизнь. Вот и я во время утренних пробежек чувствую себя особенно живой, когда мой организм мобилизуется, превращаясь в один отлаженный, четко работающий механизм, движущийся к цели.
Подошвы кроссовок отбивают привычный ритм, проглатывая метры за метрами асфальтовой дорожки, опоясывающей парк, расположенный рядом с набережной.
Грудная клетка работает четко, как часы, наполняя легкие чистым атмосферным воздухом и изгоняя из них углекислый газ.
Напряжение в мышцах постепенно нарастает, но боль не доставляет дискомфорта, наоборот, радует.
Голова освобождается от всего лишнего, мысли текут легко и свободно, и это дает возможность рассуждать здраво.
Ну с чего я решила, что Егор ко мне охладел?
Только потому, что любимый муж впервые решил нарушить собственное, данное мне три с половиной года назад обещание никогда не расставаться и полетел в командировку в Германию один?
Вообще, да. Именно поэтому.
Тогда, в больнице, оглушенная болью потери ребенка и повесившая на себя вину за эту трагедию, я не представляла, как смогу всё вывезти и жить дальше.