Чтение онлайн

Врач подошёл, задрал веко Корсакову, изучая глазное яблоко, нащупал пульс.

– В одиннадцать назначьте сеанс гипноза, - и, обращаясь уже к больному, - побеседуем, вы не против? Ну и ладненько.

Корсаков был не против. Никогда ему не доводилось быть под гипнозом, поэтому было даже интересно.

– Остальные назначения те же. Пойдёмте дальше.

Врач и сестра вышли. Через минуту в палату проскользнул Аркадий.

– Ну, как, нормально всё?

– Что ты там наговорил про обмороки, чушь какую-то, про рвоту?

– А-а-а...! Не обращай внимание, - махнул рукой Аркадий, - всем так пишут. Что врач сказал?

– Сказал, что будет со мной беседовать. Сеанс гипноза в одиннадцать.

– М-м-м!
– кивнул Аркадий, - Ну, отдыхай пока. Извини, пойду, - и вышел.

Корсаков сидел на койке, качая ногами. Скучно. Решил пойти прогуляться.

В коридоре царил сумбурный порядок. На посту сидела медсестра, заполняя истории болезней. Рядом с ней яростно (как им казалось) спорили друг с другом два больных. Один пузатенький, другой щупленький. Оба в полоску.

– Жизнь - она не столько сущность, как иллюзия, данная нам от рождения, как этап совершенства духа. Человек рождается уже для того, что бы умереть. И кто раньше понимает эту истину, тот быстрее переходит к следующему этапу своего развития, - говорил щупленький.

– Так ты, выходит, нашёл эту истину уже, отчего же ты ещё топчешься здесь в своих тапочках, а не с крылышками уже по облакам гуляешь?
– раздражался в ответ пузатенький.

– Причём здесь крылышки? Это тупость думать, что совершенство заканчивается облаками и крылышками. И понять это не сложно, а вот осознать сложнее.

– Куда уж нам. Только фигня это, не имеющая никаких доказательств. Одна голая теория. Я так думаю: пудрим мы друг другу мозги, а на самом деле всё примитивней - мы лишь микробы на клетке - земле, а считаем себя чуть ли не пупочками вселенной.

– Вот как раз те, кто, как вы выражаетесь, считает себя пупочками вселенной, в итоге оказываются в ж...

– Так, Северцев, что за выражения?
– оторвала голову от истории болезни и вмешалась в разговор медсестра.

– Прошу прощения, вырвалось!

– А вот давайте спросим у постороннего, - предложил, не унимаясь, щупленький, и схватил за локоть ничего не подозревающего Корсакова.
– Вы, кажется, новенький?

Корсаков кивнул, нехотя подходя к спорщикам.

– Рассудите, молодой человек, кто из нас прав. Что есть жизнь? Только ли, простите, пошлая физическая сущность, в которой каждый индивидуум - пылинка, ничего не значащая для всей системы мира создание, микроб, как изволил выразиться мой собеседник, либо этап познания, приобщения к мирозданию, а человек пусть винтик, но в духовном смысле этого слова, причём совершенно необходимый для всей системы.

– Короче, жизнь - иллюзия, либо реальная, основанная на физических законах субстанция.

– Я не знаю, - растерялся Корсаков, но, чуть подумав, решил: - "каждому по вере его".

Спорщики некоторое время глядели на него.

– Тоже мне Христос нашёлся, - отвернулся пузатенький.

– А, между прочим, это подтверждает мою версию, - подхватил щупленький, отпуская локоть Корсакова, и, вероятно, сразу забыв о нём.
– "Каждому по вере его", то есть каждый сам выбирает, как ему относиться к понятию "жизнь". Таким образом, ваше строгое понятие строения жизни рассыпается. Нет единого, общего...

Корсаков решил отойти от спорщиков, с таким энтузиазмом копающихся в непроходимых дебрях философии. Ему навстречу выскочил Лёлик.

– Гуляем, знакомимся? На глазах мозолимся. Провожу вас, хочу - хохочу!
– Лёлик подхватил Корсакова за локоть и потащил в ближайшую палату. Оставив его на пороге, он быстро стал бегать, представляя присутствующих.

– Это Шура - голова, как брошюра, - покачавшись руками на койке Шуры, объявил Лёлик. Самого Шуры при этом на койке не было.
– Он потерялся, - постукал себя по голове Лёлик, но тут же постучал по тумбочке.
– Тьфу-тьфу. На себе не показывают.

В дверь, отодвинув Корсакова, вошёл пузатенький.

– А это Лёва из-под Могилёва, - указал Лёлик на вошедшего и, схватив с тумбочки Лёвы огромное красное яблоко, вручил Корсакову.
– Это вам от Лёвы, угощайтесь и чаще улыбайтесь.

Пузатенький хмуро забрал яблоко из рук Корсакова и прошёл к своей койке. Лёлик пожал плечами и потащил Корсакова в другую палату, шепча на ухо:

– Никогда не улыбается, потому что рот всё время занят. Ест и ест, а яблоко это не ест и не даёт никому. Буржуй недоделанный.

В другой палате Корсаков познакомился с Тёмой "из кладовки тёмной" и с дедом Колей, который по выражению Лёлика, "без ума от алкоголя". Дед Коля пригрозил рассказать всё медсестре и заплакал, переминая морщинистые трясущиеся руки. Лёлик, увидев это, неожиданно упал на колени перед дедом Колей и ещё громче, чем сам дед, разрыдался. Успокоить их было совершенно невозможно, и только вошедший щупленький философ моментально привёл их в чувство, сказав:

– Кто в туалет, мужики, собирайтесь.

Корсаков никогда не думал, что слово "туалет" имеет настолько успокаивающее действие. Лёлик тут же высох и радостно запрыгал к дверям. Дед Коля, покряхтев, достал из под подушки пачку "примы", а Тёма вылез из-под одеяла и стал засовывать ноги в тапки.

В коридоре, у зарешёченной двери с огромным амбарным замком уже толпились мужики. Со всех концов спешили сюда желающие опорожниться больные. Больше из интереса, Корсаков тоже присоединился к ним. Подошедшая медсестра объявила:

– Пять минут, - и, отсчитав первую партию, в пять человек, открыла зарешёченную дверь. Счастливчики отправились вниз по лестнице, по пути закуривая.

– Не курить, - потребовала медсестра, но никто не обратил внимания на её слова.
– В туалет они хотят. Задымят только, не продохнуть потом.

Вскоре в заветном туалете вместе с очередной партией оказался и Корсаков. К его удивлению, по назначению туалет никто так и не использовал. Все "стреляли" друг у друга сигаретки и, прилипнув к форточке, жадно вдыхали аромат табачного дыма.

Вернувшись наверх, Корсаков обнаружил, что его там томительно ожидает Лёлик.

– С облегчением, - увидев, наконец, своего подопечного, радостно выдохнул Лёлик. Будто Корсаков мог и не вернуться из туалета.