Чтение онлайн

– Вы сказали, Антон....

– Антона убили.

– Когда?

– Вчера.

– Простите! Вы поразительно похожи. Вы братья?

– Видимо, так. Я не знаю.

– Братья. Но кто? Кто его убил? Зачем?

– Я не знаю. Его нашли мёртвым. Я из газеты узнал.

Андрей отвернулся к стене.

– Кто? Кто его убил?

– Логинов. Я думаю, это он.

– Кто это?
– Художник повернулся. На его щеке блестел след от слезы.

– Неважно. Вы давно знакомы... были знакомы с Антоном?

– Мы работали вместе в театре. Я там работал художником.

– Работали?

– Да. Когда я попал сюда, меня очень вежливо попросили убраться. Этот подлый коротышка...

– Искандер Абрамович?

– Знаете? Гад!

Художник помолчал.

– Братья. Невероятно!

– Мне самому странно.

– Заберите "Лагуну". Возьмите её себе!

– Кого?

– Картину, помните? Закат? Ну, ту самую?

– Да-да, помню. Зачем?

– Я рисовал её для Антона. Эта картина ещё удивит всех. Не знаю, как, но удивит. И расставит все точки. Мне -то недолго осталось. Уже приходила она за мной.

– Кто?

– Смерть конечно! Она меня долго искала, - довольный сам собой говорил художник, - не меня, конечно, а душу мою. Все картины перебрала, перекрутила. Злилась страшно, а когда уходила сказала: "Всё равно найду!"

– И какая она?

– Смерть? Как и положено - вся в чёрном... А душа-то моя в картине была в "Лагуне", а я "Лагуну" рядом с собой держал, будто предвидел. Ты забери её! Я чувствую, найдёт она её всё равно, и тогда мне конец.

– Душа? Что ж в этой картине такого особенного?

Художник страшно улыбнулся, поднял руку с вытаращенным кривым и длинным указательным пальцем.

– Тайна! Тайна о семи печатях.
– Рука вновь упала.
– А Антон на небесах, конечно. Эх, Антошка-Антошка. Ты картину забери. Недолго мне осталось. Ты подожди меня, Антошка, я скоро..., вёсла...становись уже...
– слова его всё более путались. Андрей впал в горячку. Стал выкрикивать что-то бессвязное.

Корсаков выскочил в коридор, едва не сбив с ног Аркашу.

– Что случилось?

– У него, кажется, припадок снова.

– Сестра!
– крикнул Лясин.

С поста поднялась медсестра и неспеша проследовала к палате художника.

– Что тут? Опять?
– она вздохнула очень тяжко и, не обращая внимания на беснующегося в палате больного, пошла в обратную сторону.
– Саня! Успокой больного в пятой!

– Чего?
– отозвался Саня, выглядывая из ординаторской и жуя что-то.

– В пятую пройди! У Кургана опять припадок.

– Иду!

Корсаков и Аркаша ещё постояли, ожидая пока Саня закончит трапезу и вразвалочку доберётся до бедного больного.

– А где картина?
– спросил Арсений Павлович, когда санитар вошёл в палату и закрыл за собой дверь. Оттуда слышались звуки борьбы, маты санитара и скрип кровати.

– Какая картина?

– Ты говорил, что Андрей её с собой приволок.

– А, эта! Пошли, покажу!

Они спустились вниз. Аркаша, бренча связкой ключей, прошёл до одной из дверей.

– Тут гардероб.
– Корсаков кивнул.
– Положил её сразу сюда, хотел у себя повесить, да только всё забываю.

Друзья вошли в тёмную комнату со специфическим запахом нечистого белья. Здесь в несколько рядов стояли вешалки со множеством крючков. И все эти крючки были заняты одеждой, пакетами с обувью. Чуть поодаль от пола до потолка возвышался огромный стеллаж. На полках его громоздились самые невероятные вещи. Чего только тут не было: чемоданы, зонты, старый, покрытый толстым слоем пыли телевизор, два разломанных пылесоса, несколько приёмников, и даже керосиновая лампа.

– Это всё больные оставляют. Приносят. А потом не забирают. И выкинуть жалко, и девать уже некуда это барахло. Тебе ничего не надо?

Корсаков помотал головой, усмехнувшись. Аркаша ловко вскарабкался по полкам наверх и сверху достал завёрнутый в мешковину квадрат.

– Припрятал подальше, чтоб никто не слямзил. Вещь хорошая. Гляди!

Аркаша размотал бечёвку, которой была перевязана картина, и развернул мешковину.

Корсаков взял из рук Лясина полотно и подошёл к зашторенному окну. Аркаша откинул край шторы, чтобы Арсений мог увидеть шедевр.

На холсте, вставленном в объёмную золочёную раму, был изображён закат. Закат над городом. Внизу картины чернели контуры зданий, а над ними расстилалась красивейшая панорама. Небо и солнце, обёрнутое дымкой фиолетовых облаков, и впрямь создавало иллюзию лагуны. Картина была написана живо, страстно, крупными мазками. Но даже вблизи не казалась грубой лепнёй.

– Как тебе?

– Очень! Даже очень-очень! И ты прячешь такую красотищу здесь?

– А где?

– Хотя бы у себя повесь! Ей свет нужен.

Друзья вышли из гардероба и проследовали в комнату, где обитал Лясин. Корсаков же во всё время перехода просто не мог оторвать взгляда от картины. В комнате на свету картина словно бы ожила, засветилась красками. Будто даже волны небесной лагуны заструились.

– Ты был прав! Это просто чудо. Теперь я и сам готов поверить, что эта девушка там.

– А я что говорил?
– Лясин повесил картину на гвоздь на стене, скинув при этом халат прямо на пол, и отошёл к стоящему на расстоянии Корсакову. Друзья смотрели и не могли насмотреться. Не могли отвести взгляд. Лясин смотрел-смотрел, а потом скосил глаза и уставился с безобразной рожей на Арсения. Корсаков, оттолкнув его, расхохотался.

– Да! Тут действительно можно спятить.

Корсаков свалился на кровать, провалившись почти до пола на скрипучих продавленных пружинах. Аркаша уселся на стул.

– Ну, что! Какие планы на вечер? К Марине пойдём?

– Кто ж меня отпустит?

– А кто ж это тебя не отпустит?

– Не, я не пойду. Что мне там делать?

– Слушай, как она тебе?

– Кто, Марина?

– Я что-то как-то себя не так чувствую. Будто не хватает чего.

Корсаков заулыбался.

– Чё ты лыбишься?

– Подозреваю, что влип ты, дружище, по самые ушки.

Аркаша вскочил и стал играючи душить, отбивающегося друга:

– Кто влип? Кто влип, а? Я тебе дам, - влип!

– Задушишь, чертила!

Аркаша, отдуваясь, упал на свой стул.

– Она какая-то....

– Не такая!

– Красивая....

– Умная!

– Смелая....

– Сексуальная!

– Да! Хочу её с самого утра.

Корсаков вспомнил, как однажды он сам, вот также, почти тоже самое говорил Аркаше. Это было, может быть, лет десять назад. Тогда, на студенческой вечеринке, он пригласил танцевать девушку. Невзрачная, со смешными косичками и взглядом, направленным под ноги, но чем-то взволновавшая Корсакова. Она держала его на расстоянии, всё время молчала и смущённо улыбалась.