Чтение онлайн

13 марта начальники Козельского, Старобельского и Осташковского лагерей НКВД и их Особых отделений были вызваны в Москву, где 15 марта прошло совещание в УПВ НКВД СССР. Несколько ранее в Москву, в штаб конвойных войск, были вызваны командиры бригад и дивизий, части которых несли внешнюю охрану трех спецлагерей и на которые была возложена обязанность конвоирования военнопленных к месту казни.

В преддверии расправы многие задействованные в ней лица были повышены в званиях: П. К. Сопруненко, общевойсковой майор, стал капитаном ГБ; звание старших лейтенантов госбезопасности были присвоены комендантам Харьковского УНКВД Т. Ф. Куприю, Калининского УНКВД И. И. Грибову, а также начальнику Козельского лагеря В. Н. Королеву, шефам особых отделений трех спецлагерей Г. А. Эйльману, М. И. Лебедеву, Г. В. Корытову. Начиная с 7 марта, проводится интенсивная подготовка и к депортации семей тех, кого Кремль предписал расстрелять. Решение о проведении депортации было принято 2 марта 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) и Советом Народных Комиссаров (СНК) СССР. 7 марта Л. П. Берия направил наркомам внутренних дел УССР И. А. Серову и БССР Л. Ф. Цанаве приказ о подготовке к выселению семей польских офицеров, полицейских и заключенных. Депортацию, насколько можно судить, следовало подготовить к 15 апреля, семьи выселить на 10 лет в Казахстан (о том, как проводились депортации, повествуется в следующей главе).

Для более четкого проведения массового выселения семей обреченных Л. П. Берия приказал П. К. Сопруненко срочно подготовить списки военнопленных трех лагерей с указанием состава семей и их адресов{187}. Реестры следовало составлять по городам Украины и Беларуси и направлять в НКВД УССР и БССР{188}.

16 марта начинается работа по составлению справок на военнопленных и заключенных тюрем, по которым в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5.03.1940 г. «тройка» должна была принять решение о расстреле. Справки на офицеров и полицейских должно было предоставить Управление по делам о военнопленных, на заключенных — НКВД УССР и БССР.

Как было сказано выше, с 16 марта всем военнопленным запрещается переписка. Начальство ужесточает пропускной режим, усиливает охрану лагерей, сосредоточивает большое количество подвижного состава и т. д. Представитель центрального аппарата НКВД СССР в Старобельском лагере капитан госбезопасности И. Б. Безруков сообщает в Москву, что в Харькове «все готово, а в Старобельске имеются вагоны»{189}.

Главное транспортное управление НКВД СССР во главе с его начальником комиссаром госбезопасности III ранга С. Р. Мильштейном разработало план доставки военнопленных из лагерей к местам казни.

Незадолго до начала операции в Старобельск выехали капитан ГБ М. Е. Ефимов, возглавлявший оперативную бригаду центрального аппарата НКВД СССР в этом лагере, В. Д. Миронов, сотрудник 5-го отдела (ИНО) ГУГБ НКВД СССР, отвечающий за агентуру. В Козельский лагерь прибыл майор ГБ В. М. Зарубин, в Осташковский — старший лейтенант ГБ Д. К. Холичев.

В лагерях находились и представители Главного управления конвойных войск (ГУКВ) — И. А. Степанов (Козельск), А. А. Рыбаков (Старобельск), М. С. Кривенко (Осташков), ответственные работники Комендантского отдела АХУ, ГЭУ, ГТУ и др. подразделений НКВД СССР.

Тщательно готовился и расстрел узников тюрем западных областей УССР и БССР. 22 марта Л. П. Берия подписал приказ № 00350 «О разгрузке тюрем НКВД УССР и БССР»{190}. Для этого было решено сосредоточить в тюрьмах Минска заключенных, приговоренных к расстрелу, предварительно отправив остальных в лагеря ГУЛАГа. Надо отметить, что всю операцию по переводу заключенных из Брестской, Вилейской, Пинской и Барановичской областей в Минск следовало, как сообщают документы, провести в 10-дневный срок. Для оказания помощи в Минск был направлен начальник отдела ГТУ НКВД СССР капитан ГБ А. А. Чечев. Перевозку заключенных из тюрем должен был обеспечивать нарком путей сообщения СССР Л. М. Каганович{191}.

Контингент заключенных в тюрьмах продолжал пополняться. 4 апреля Л. П. Берия приказал Л. Ф. Цанаве арестовать в западных областях Беларуси всех проводивших контрреволюционную работу унтер-офицеров бывшей польской армии, которые играли руководящую роль в подпольном движении (идентичный приказ получил и И. А. Серов){192}.

Распоряжения приступить к операции поступили в Старобельский, Козельский и Осташковский лагеря в последних числах марта — 1 апреля. К этому времени в трех лагерях находилось 14857 человек. Среди них — генералы, полковники, подполковники, майоры, капитаны, офицеры в других званиях, полицейские, пограничники, тюремные работники, а также ксендзы, помещики, крупные государственные чиновники и даже один лакей бывшего президента Польши.

В расстрельные списки-предписания были включены 97 % всех офицеров, полицейских и других военнопленных, содержащихся в Старобельском, Козельском и Осташковском лагерях. Среди них были кадровые военные, резервисты и престарелые отставники; члены политических партий и абсолютно аполитичные люди; поляки и евреи, белорусы и украинцы. Практически речь шла не о том, кого судить, а кому следует сохранить жизнь, включив в список на отправку в Юхновский лагерь НКВД.

Несколько моментов, связанных с этим лагерем. Выше мы уже писали, что в три лагеря (Старобельск, Козельск, Осташков) Берия направил бригаду работников 5-го отдела (ИНО) ГУГБ НКВД СССР, отвечающих за агентуру. Небезынтересно узнать, с какой целью прибыли офицеры внешней разведки СССР в лагеря. Прибыли, как утверждают генералы КГБ в отставке, для вербовки. Можно только гадать, как происходила вербовка, но, судя по дальнейшим событиям, она оказалась не успешной. По ходатайству 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР были оставлены в живых и отправлены в Юхновский, а затем в Грязовецкий лагеря 47 человек. Первые списки интересовавших ИНО людей представил заместитель этого отдела П. А. Судоплатов еще 29 марта{193}. Впоследствии ИНО сообщал и о ряде других лиц, которые могли быть полезными. Эти военнопленные либо представляли для 5-го отдела интерес как источник информации, либо, если верить советским исследователям, выражали готовность сражаться вместе с Красной Армией в случае нападения Германии на СССР, либо могли быть в будущем использованы для оперативной работы за рубежом. Примечательно, что семьи интересовавших 5-й отдел военнопленных не депортировались.

Другие 47 человек, как утверждают архивы КГБ, были направлены в Юхновский лагерь потому, что их разыскивало германское посольство. Среди них были не только лица немецкой национальности, но и те, как отмечает Ю. Мухин, кто никогда не был связан с третьим рейхом. За них ходатайствовали влиятельные европейские круги, прежде всего итальянские. Так, за известного художника, одного из основоположников польского импрессионизма графа Ю. Чапского просили граф де Кастель и графиня Палецкая. По запросу германского посольства была сохранена жизнь будущему министру юстиции в правительстве В. Сикорскгого В. Комарницкому, адъютанту В. Андерса О. Слизеню, сыну главного дирижера Варшавского оперного театра Б. Млинарскому и другим{194}.

Из 91 военнопленного, оставленного в живых, по личному указанию В. Н. Меркулова, были как те, кто представлял интерес в качестве источника информации, так и те, кто заявлял о своих коммунистических убеждениях, оказывал различные услуги администрации лагерей. В разряд «прочие» были зачислены 167 человек: рядовые, унтер-офицеры, подхорунжие, беженцы, подростки, а также несколько десятков осведомителей. Им также сохранили жизнь.

4 апреля начальникам трех лагерей и представителям центрального аппарата НКВД СССР В. М. Зарубину, В. Д. Миронову и Д. К. Холичеву было передано распоряжение В. Н. Меркулова: составить справки и характеристики на «доверенных лиц» и направить их вместе с личными делами в УПВ.

А теперь дадим слово бывшему высокопоставленному сотруднику МГБ-КГБ П. Судоплатову, автору книги «Спецоперации. Лубянка и Кремль: 1930–1950 годы» (Москва, 1997). Как следует из воспоминаний отставного генерала, вербовка агентуры среди заключенных велась следующим образом: