Чтение онлайн

«Бедный ребенок, бедная Полечка… Бедные все. Как с этим жить? Как жить, когда своими руками – и в детский приют? Это я во всем виновата – настояла бы, поругалась бы с ними насмерть, отговорила бы Дымчика – и ничего бы не было. А теперь мой грех на всю жизнь. Я виновата не меньше, чем все остальные. Нет, больше – лучше всех понимала, что хорошего ждать неоткуда».

Утро было туманным и хмурым. Тоскливым, как похоронный марш.

«Какой с них спрос, с этих-то. Моя вина. Стыдно и страшно», – думала Лиза, собирая детские вещи. Соски, бутылочки, коробки с детским питанием, терочки для фруктов, остатки кефира и творожка с детской кухни…

Она подмыла Анюту, покормила ее. Девочка была весела и довольна, хватала Лизу за нос, теребила волосы, требовала бутылочку от каши, шмякнула ее об пол, рассмеялась и осталась довольна.

Лиза зашла в комнату и увидела Полечку. Разобранная и непричесанная, та сидела на диване, уставившись в одну точку.

– Тебе плохо? – испугалась Лиза.

Полечка медленно подняла голову.

– Мне теперь всегда плохо, Лизка. Я и забыла, когда было хорошо. Все тяжело, все с трудом. А помнишь, какой я была?

Лиза кивнула.

Полечка усмехнулась:

– Конь-огонь, да? Вскочу пораньше, напеку пирогов, наварю борща, сбегаю в магазин, вернусь – и бегом на работу. И там целый день кутерьма: клиенты, рецепты, касса, туда-сюда – уставала, конечно, но… Посижу после смены, попью чайку – и готова к новым подвигам! Губы накрашу, волосы начешу, взобью попышнее, влезу на каблуки, косыночку на шею… Помнишь, как я любила косынки? Красные, синие, желтые. В горох, в полоску, в цветочек. И как они мне шли, помнишь, Лизка!

Полечка задумалась, глядя в стену бесцветными глазами. Смотреть на нее было больно.

– Всю жизнь крутилась, ни на минуту не останавливалась. Киношка, магазины, очереди, – и все после работы, после тяжелой смены… И всегда улыбалась. Неохота было, а улыбалась. Черно на сердце, ан нет, скрываю. Никому, ни о чем, даже приятельницам на работе. Они завидовали: только у нашей Полечки все хорошо! Только наша Полечка всем довольна! И клиенты в мое окно встать старались – знали, что не обхамлю, улыбнусь, расспрошу, посоветую, помогу… «Полиночка! Вы наш ангел! Полечка, вы чудо! Полечка, если бы не вы!»

Лиза стояла, не в силах пошевелиться. В носу у нее свербило. А Полечка продолжала, монотонно, тихо:

– И никто не знал, что у меня на душе. Как я страдала по своему Толику, как боялась новой любви. Как не хотела замуж, пока Ритка была ребенком, – не дай бог обидит, порушит наше бабье царство… А были хорошие мужички, были. А я все профукала, всю свою жизнь. Думала, все мои жертвы ради дочери, только чтобы ей было комфортно и спокойно. И вот результат.

Полечка усмехнулась и, помолчав, горько вздохнула:

– А когда за Васильича пошла… Тогда мне, по правде говоря, это было уже и не нужно. В молодости, в самом расцвете, от мужиков отказывалась, а сейчас-то – чего уж… Одиночества испугалась. Уйдет Ритка, и останусь одна – вот и пошла за Васильича. Думаешь, радости было много?

Полечка покачала головой.

– Да никакой. Никакой не было радости. Два пожилых, поживших и усталых человека. Два человека сошлись из-за своих страхов. Страха одиночества, страха болезней. Кто вызовет скорую, кто подаст лекарство, кто будет ездить в больницу… Нет, это тоже неплохо, но… Надо было привыкать к новой жизни, а привыкать не хотелось. Не хотелось менять привычки, приспосабливаться к чужому мужику. Думала – а на черта мне? Комната есть, деньги отложены, тряпок в шкафу – не сносить. На черта мне этот старик? Ладно, думаю, попробую. И знаешь, все оказалось… – горько усмехнулась Полечка, – не так уж и страшно. Привыкла. Мы, бабы, ко всему привыкаем.

Полечка тяжело, натужно дышала. Но она впервые говорила откровенно и не продолжать уже не могла.

– Да и не в барак шла: в трехкомнатную, отдельную. Водитель когда надо, спецполиклиника. Спальня у меня появилась – красивая, румынская, из натурального дерева. Кровать – аэродром! Матрас – сказка! Правда, рядом, на расстоянии вытянутой руки, храпит чужой пожилой человек. Неплохой, но… чужой и ненужный. И зубы эти в стакане, и все остальное… Ладно бы смолоду, понимаешь? Когда сходишься смолоду и проживаешь жизнь, со всеми радостями и горестями, – человек родной, понимаешь? Помнишь его молодым, крепким, с чистым дыханием, здоровыми зубами, густыми волосами. Помнишь, как он тебя целовал, как вы валялись в снегу и в траве, как засыпали, крепко обнявшись. А сколько прошли!.. И старились вместе: болели, ругались, шептались, раздражались, вспоминали… Вместе вырастили детей и дождались внуков. Пусть и надоели друг другу до чертиков, а жить друг без друга нельзя, невозможно. Тогда все равно, в стакане его зубы или все целы…

Она закашлялась. Лиза дернулась было, но Полечка махнула рукой и отдышалась.

– А здесь… Зря я пошла на это. Зря. И Васильича подвела: брал крепкую и здоровую, а получил трухлявую. Бедный мужик, вторую жену похоронит… Осталась бы дома – может, и дуру бы свою сберегла. До такого бы, – она кивнула на спящую внучку, – точно бы не дошло… Получается, я виновата.

– Нет, – прервала ее Лиза, – нет, Полечка. Точно не ты. В смысле, не только ты. Конечно, ты баловала ее, никто не спорит. Но ты сама говорила – гены. В папашу она. А генетику еще никто не отменял, это я тебе как будущий врач говорю. Однажды отменили, вернее, пытались отменить, но не вышло. Наука есть наука, спорь с ней, не спорь… Все виноваты, но больше всех сама Ритка. Ты пытаешься ее оправдать, ты мать, но, Полечка…

– Ладно, – вздохнула Полечка. – Что виноватых искать, теперь поздно, теперь ничего не поделаешь… Машина под окном уже должна быть… Ну все, одеваюсь, берем вещи и вниз. Поможешь?

Спустились на улицу. Лиза держала уснувшую девочку. Водитель погрузил вещи, Полечка села на заднее сиденье, и Лиза передала ей внучку.

– Я буду приезжать, – еле сдерживая слезы, сказала Лиза. – Как смогу. После института приеду, после дежурства. Я вас не брошу, теть Поль, я помогу!

Полечка кивнула.

– Спасибо. Вот ты, Лизавета. Такая судьба, а выросла человеком! Получается, чем хуже, тем лучше?..

В квартире стояла оглушительная, забытая тишина.

В ванной сохли забытые Анютины ползунки и распашонки. На кухне, на подоконнике, стояла бутылочка с соской – Лиза ее не заметила вовремя и забыла положить. В Риткиной комнате пахло детским кремом, присыпкой и молоком. Пахло младенцем. Самым сладким запахом…

Лиза закрыла дверь и пошла к себе.

Вот и тишина. Занимайся сколько хочешь. Сколько хочешь читай. Смотри телевизор. Спи, когда хочется. Иди на улицу, в магазин, кино, куда угодно, теперь ты свободна.

Закончились ранние походы в детскую кухню, набеги в «Детский мир», прогулки с коляской. Закончилась жизнь по расписанию – кормленье, гулянье, купанье, сон, поликлиника. Разве ты не этого хотела? Разве не раздражалась, когда девочка кричала, когда орала Ритка, когда истерил Дымчик? Когда вставала среди ночи, потому что дурная соседка билась в твою дверь и ты выслушивала ее причитания, стенания и истерики, а потом стоны и жалобы Дымчика? Когда на весь подъезд воняло сгоревшим молоком и возмущались соседи? Когда ты возвращалась с ночного, уставшая, полуживая, мечтавшая об одном – лечь и уснуть, – но шла стирать пеленки, потому что чистые закончились, а нерадивая мать причитала и заламывала руки, вместо того чтобы встать к корыту?