Чтение онлайн

– Павел Игоревич, вы сегодня слишком часто извиняетесь. Это подозрительно.

– Я юрист. Это профессиональное.

И, к сожалению, мне стало смешно. Ненадолго, неправильно, но стало. Смех вышел тихим и нервным, зато на секунду позволил вдохнуть глубже. В комнате будто ослабла удавка. Даже Громов отвёл взгляд к окну, словно решил не замечать, что я почти сорвалась.

Инесса Марковна воспользовалась паузой.

– Елизавета, сейчас вам нужно подписать первичный акт. Он не закрепляет пару, не подтверждает совместимость и не лишает вас прав. Он фиксирует факт активации контура и временные ограничения, необходимые, чтобы вы оба остались живы до решения комиссии.

– Великолепная рекламная подача. «Подпишите, чтобы остаться живы». У вас буклетов случайно нет?

– Есть только акт.

Павел Игоревич развернул ко мне планшет. На экране был длинный документ, написанный тем самым языком, который люди придумали, чтобы человеческая боль выглядела как пункт 4.3.2. Я пробежала глазами первые строки. «Светлова Елизавета Андреевна добровольно подтверждает информированность о временном статусе внешнего гаранта…» Добровольно. Конечно. Обожаю добровольность под охраной, рядом с альфой и с угрозой сердечного ритма при дистанцировании.

– Я хочу внести замечание, - сказала я.

Павел Игоревич оживился.

– Какое?

– Что добровольность в данном случае обусловлена отсутствием вменяемой альтернативы.

Он быстро напечатал.

– Ещё?

– Что я требую служебного расследования по факту направления младшего специалиста к заключённому с нестандартным родовым контуром.

Он напечатал.

– Ещё?

– Что объект… - Я посмотрела на Громова.
– Что Роман Владимирович ведёт себя провокационно.

– В каком смысле?
– спросил Павел Игоревич.

– Во всех.

– Это неконкретно.

– Зато ёмко.

Громов наклонился чуть вперёд.

– Тогда внеси, что гарант ведёт себя шумно, не выполняет инструкции и провоцирует объект.

– Я? Провоцирую?

– Да.

– Чем?

– Дышишь.

Павел Игоревич замер с пальцами над экраном.

– Это вносить?

– Нет!
– сказала я.

– Да, - сказал Громов.

– Павел Игоревич, если вы это внесёте, я найду способ объявить ваш планшет соучастником.

Он убрал руки от экрана.

– Не вношу.

Инесса Марковна, кажется, уже жалела, что не оставила нас в секторе тринадцать под сиреной. Там хотя бы всё было ясно: угроза, протокол, оружие. А здесь приходилось иметь дело с нами живыми, говорящими и почему-то не желающими вести себя как взрослые участники юридической процедуры.

Документ я всё-таки подписала. Электронной подписью, раненым пальцем, потому что устройство снова требовало биометрию, и я минуту спорила с ним как с личным врагом. На этот раз кровь не понадобилась, иначе я бы, наверное, устроила скандал такого масштаба, что родовой контур сам бы попросил прощения. После моей подписи документ повернули к Громову. Он прочитал гораздо быстрее, чем я ожидала. Впрочем, я вообще почему-то ожидала от него больше зверя, меньше человека, умеющего быстро читать юридические формулировки.

– Пункт о дистанции, - сказал он.

Павел Игоревич вскинулся.

– Да?

– Сформулирован плохо.

Юрист моргнул.

– Простите?

– «Не более двадцати метров при отсутствии физической угрозы и стабильном состоянии контура». Кто определяет физическую угрозу?

– Дежурный куратор.

– А если куратор решит, что угроза есть, и попытается изолировать её от меня?

– Тогда…

– Тогда контур воспримет это как принудительный разрыв. Исправь.

Павел Игоревич посмотрел на Инессу Марковну. Та кивнула.

– На какую формулировку?

– «Любое изменение дистанционного режима допускается только при одновременной фиксации состояния обеих сторон и отсутствии болевой реакции у гаранта».

Я невольно уставилась на Громова.

– Вы что, разбираетесь в договорах?

Он не посмотрел на меня.

– Три года в камере. Много свободного времени.

– Вы читали юридические документы?

– А ты думала, я грыз стены?

– Я старалась об этом не думать.

Он поставил подпись.

– Правильно. Стены невкусные.

Павел Игоревич сделал вид, что не услышал. Я, к сожалению, услышала и тут же представила, как этот огромный мужчина спокойно сидит в пустой камере и читает протоколы, пока где-то наверху люди решают его судьбу. Почему-то это оказалось неприятнее, чем образ зверя, бросающегося на решётку. Зверя проще бояться. Человека, который три года учился читать правила клетки, - сложнее.

После подписания акта мне выдали временный браслет гаранта. Тонкий чёрный обруч с серебристой вставкой, подозрительно похожий на браслет Громова, только легче и изящнее. Я посмотрела на него с таким выражением, с каким нормальные люди смотрят на змею в обуви.

– Нет, - сказала я.

– Это необходимо, - ответил Павел Игоревич.

– У меня сегодня слово «необходимо» уже вызывает нервный тик.

– Браслет будет отслеживать ваше состояние и дистанцию. Он не подавляет волю, не ограничивает магию, которой у вас нет, и не причиняет вреда.

– А если я его сниму?

– Он не снимется.

– То есть это украшение с элементами похищения.

– Это защитное устройство.

– Все ошейники так начинают.

Громов протянул руку через стол и показал свой браслет.

– Этот хуже.

– Спасибо, мне сразу легче.

– Твой хотя бы не жжёт серебром.

Я замолчала. Плохо. Не потому что он пожаловался. Он не жаловался. Сказал ровно, почти буднично. Именно поэтому и стало плохо. Я посмотрела на его запястье внимательнее и только теперь заметила под краем браслета тёмные следы на коже. Старые ожоги. Не кровавые, не свежие, но достаточно заметные, чтобы понять: три года - это не абстракция. Это каждый день. Каждая ночь. Каждый раз, когда металл напоминал ему, что он опасен, заперт и должен быть ниже закона, стены и чужого приказа.

Я резко отвела взгляд.

– Ладно, - сказала я.
– Надевайте вашу защитную удавку.

Орлов подошёл и защёлкнул браслет на моём левом запястье. Он оказался тёплым. Слишком тёплым, будто уже был живым. На серебристой вставке мигнул маленький красный огонёк, потом стал ровно-белым. На планшете Павла Игоревича появилась строка: «Гарант стабилен. Дистанция до объекта: 2,8 м».

– Объекта, - повторила я.
– А мне нельзя его так называть.

– Это системное поле, - сказал юрист.