Чтение онлайн

Громов вошёл первым, остановился у окна и сразу занял пространство так, будто комната была не комнатой, а очередной камерой, размер которой он мысленно измерил, оценил и признал временно приемлемой. Я села в кресло подальше от него. Браслет мигнул жёлтым. Я подвинулась на полметра ближе. Браслет стал белым. Я показала ему неприличный жест. Браслет, к счастью, не отреагировал. Громов видел. Конечно, видел.

– Вежливая, - сказал он.

– Стараюсь соответствовать обстоятельствам.

– Получается.

Он остался у окна, не приближаясь. И это было правильно. Даже почти деликатно. Что раздражало, потому что я не хотела замечать его деликатность. Мне нужна была простая картина: опасный альфа, хам, проблема, держаться подальше, дождаться снятия связи, забыть. Но он то вспоминал про кота, то поправлял юридическую формулировку в мою пользу, то не подходил, пока я сама не разрешала, то честно говорил, что бояться его правильно. Для чудовища он слишком мешал с ненавистью.

Я налила себе воды из графина. Руки уже почти не дрожали.

– Вы правда знали моего отца?
– спросила я.

Громов не повернулся.

– Да.

– Каким он был?

Вопрос вылетел неожиданно. Я не планировала спрашивать именно это. Хотела начать с фактов: когда, где, какие документы, почему встреча, кто ещё знал. Но вместо этого спросила как девочка, которой когда-то не хватило взрослых ответов и которая вдруг увидела человека, помнящего того, кого у неё забрали.

Громов молчал долго. За окном ветер шевелил мокрые ветки. Где-то в коридоре переговаривались охранники.

– Упрямый, - сказал он наконец.

Я невольно усмехнулась.

– Это семейное.

– Видно.

– Ещё?

– Не боялся смотреть туда, куда остальные не хотели.

– Звучит красиво, но непонятно.

– Он копал дело глубже, чем ему разрешали.

– Из-за вас?

– Не только.

– Из-за чего ещё?

Громов повернулся от окна. Красного света здесь не было, и в обычном холодном освещении он выглядел не менее опасным, но более настоящим. Не демоном из камеры. Уставшим человеком, которому очень долго не давали быть человеком.

– Из-за ложных связей, - сказал он.

Я нахмурилась.

– Парных?

– В том числе.

– То есть то, что произошло со мной…

– Может быть связано.

– Вы знали?

Он резко посмотрел на меня.

– Нет.

– Точно?

– Если бы знал, не подпустил бы тебя к печати.

– Почему я должна вам верить?

– Не должна.

Ответ снова был слишком ровным. Он не просил доверия. Не убеждал. Не играл в благородного обиженного. Просто поставил факт на стол, как оружие: не должна. И именно поэтому почему-то стало чуть легче верить. Манипуляторы обычно обижаются, когда им не верят. Громов, похоже, считал недоверие нормой. Почти уважал его.

– Но хотите, чтобы поверила?

– Хочу, чтобы ты выжила.

– Звучит драматично.

– Так и есть.

– Вы всегда так разговариваете? Короткими фразами, будто каждую выдаёте под расписку?

– Три года в одиночке не развивают любовь к длинным беседам.

Я прикусила губу. Опять он это сделал. Одной фразой обрубил шутку и оставил после неё пустоту. Я уставилась в стакан.

– Простите, - сказала я тихо.

– За что?

– За… не знаю. За глупую реплику.

– Она не глупая. Просто ты ничего не знаешь.

– Это вы сейчас меня утешили или оскорбили?

– Да.

Я подняла глаза. Он всё-таки улыбался. Едва заметно. Совсем немного. И, к сожалению, это ему шло. Чтоб ему пусто было.

– Невыносимый, - сказала я.

– Шумная.

– Опять?

– Это тоже не оскорбление.

– А что?

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Признак жизни.

Я замолчала. На этот раз надолго. Потому что в его голосе не было ни флирта, ни насмешки. И мне вдруг стало очень неуютно от мысли, что для человека, который три года провёл среди бетона, рун и тишины, моя нервная болтовня может действительно звучать как что-то живое.

Спас меня стук в дверь. Не то чтобы я мечтала о новых бюрократических ужасах, но сейчас была готова обнять любого, кто прервёт этот странный разговор. В комнату вошёл Орлов с подносом: два стакана чая, пачка печенья, какие-то сэндвичи в пластиковой упаковке.

– Перекус, - сказал он.
– Комиссия задерживается.

– Конечно задерживается, - сказала я.
– Комиссии вообще питаются ожиданием простых людей.

Он поставил поднос на стол и посмотрел на Громова.

– Для вас тоже.

Громов кивнул.

– Спасибо.

Орлов явно не ожидал благодарности. Я тоже, если честно. Он чуть замялся, потом вышел, оставив нас с чаем, печеньем и той неловкостью, которая возникает, когда похитители нормальной жизни вдруг приносят тебе сэндвич с курицей.

Я взяла стакан. Чай был слишком сладкий. Печенье - дешёвое. Сэндвич - холодный. Всё это показалось лучшей едой на свете, потому что я вспомнила, что с утра кроме фальшивого кофе ничего не ела. Громов сел не на диван, а в кресло напротив, но наискосок, соблюдая дистанцию так старательно, что я снова разозлилась на себя за то, что заметила. Он взял сэндвич, но не стал есть сразу.

– Что?
– спросила я с набитым ртом.
– Боишься, что отравили?

– Нет.

– Тогда почему смотрите?

– Давно не ел нормальную еду.

Я медленно перестала жевать.

– Это нормальная?

Он посмотрел на пластиковый треугольник в руке.

– После изоляторной - да.

– А чем там кормят?

– Не спрашивай.

– Теперь точно хочу спросить.

– Зря.

– Настолько плохо?

– Достаточно, чтобы сэндвич из автомата казался праздником.

Я посмотрела на свой сэндвич. Потом на него. Потом отломила половину печенья и подвинула пачку ближе к нему.

– Берите. Праздник так праздник.

Он посмотрел на печенье. Потом на меня.

– Делишься едой с опасным оборотнем?

– Не обольщайтесь. Я просто не люблю это печенье. Оно как прессованная тоска.

– Всё равно спасибо.

– Не привыкайте к моей доброте. Она сегодня уже чуть не убила меня.

Он взял печенье. И это тоже было странно. Огромная рука, дешёвая пачка, тёмный браслет, старые ожоги. В этой картинке было что-то неправильное, почти болезненное. Как будто кто-то взял обложку с альфой, клеткой и красным светом, а потом внезапно вставил туда человеческую бытовую деталь, от которой вся поза начинала трескаться.