Чтение онлайн

Громов чуть заметно поднял бровь. Я отвернулась.

– Слышишь? Сама. Разберусь.

– Ты всегда так говоришь перед тем, как всё идёт не так.

– Я знаю. Но иногда традиции надо уважать.

Мне пришлось отключиться, пока Дина не начала задавать вопросы, на которые я всё равно не могла ответить. Телефон забрали. Вместе с ним будто забрали последний кусок нормального мира: отдел, кофейный автомат, Дину, Барсика, мою квартиру с кривой полкой на кухне и жизнь, в которой главной проблемой были дедлайны, а не древняя кровь.

– Барсик, - сказал Громов негромко.

Я медленно повернулась.

– Что Барсик?

– Имя кота.

– И?

– Серьёзный зверь.

– Не смейте смеяться над моим котом.

– Я не смеюсь.

– Опять внутренне?

– Нет. Барсик - хорошее имя.

– Вы сейчас пытаетесь быть приятным?

– Нет.

– Получается странно.

– Учту.

– Не надо ничего учитывать. Вообще ничего обо мне не учитывайте.

– Поздно.

Это слово он сегодня говорил уже второй раз, и оба раза мне хотелось немедленно подать жалобу на судьбу.

Медицинский осмотр проходил в соседнем блоке. Меня усадили в кресло, подключили датчики к запястьям, вискам и груди, измерили давление, просветили браслет, заставили несколько раз встать, сесть, отойти от Громова на пять метров, потом на десять. На десяти в груди снова натянулась та самая струна, и монитор тревожно пикнул. Громов, которого держали у стены, напрягся так, что один охранник тут же поднял оружие.

– Всё нормально, - сказала я сквозь зубы.

– Нет, - сказал врач, маленькая сухая женщина с холодными руками.
– Не нормально. Порог реакции ниже ожидаемого.

– А можно ожидать от меня что-нибудь поприятнее? Например, что я сейчас проснусь?

Она проигнорировала.

– Двенадцать метров пока максимум. Дальше начинается болевая реакция у гаранта и мышечное напряжение у объекта.

– У объекта мышечное напряжение, потому что он объект или потому что он смотрит так, будто сейчас кого-то убьёт?

Врач посмотрела на Громова поверх очков.

– Роман Владимирович, расслабьтесь.

– Не могу.

– Почему?

Он смотрел на меня. Не на врача.

– Ей больно.

Я резко отвернулась к монитору.

– Мне не больно. Мне неприятно.

– Уровень реакции говорит о боли, - сказала врач.

– Уровень реакции не знает, какая у меня богатая внутренняя жизнь.

– Ближе, - распорядилась она.

Громов сделал шаг. Потом ещё. На восьми метрах боль ослабла. На шести исчезла. Я ненавидела своё тело за предательство. Бюрократическую печать - за инициативность. Громова - за то, что он молчал и всё понимал. Врача - за то, что она записывала мои показатели с выражением человека, наблюдающего редкий лабораторный феномен. Себя - за то, что где-то в самой глубине, под страхом, злостью и абсурдом, мне становилось спокойнее, когда он подходил ближе.

Это было самое неприятное.

Не химия. Не «ах, какой мужчина». Не дурацкая дрожь от его взгляда, хотя она тоже была, и я честно планировала отрицать её до последнего вздоха. Неприятным было именно спокойствие. Будто рядом с этим опасным, огромным, невозможным человеком мир почему-то переставал рассыпаться. Как будто сама связь, будь она проклята, не только тянула и жгла, но и шептала телу: вот здесь безопасно.

Разум, разумеется, был против. Разум стоял на столе, махал красным флагом и кричал: «Лиза, это альфа-рецидивист, бывший глава стаи, человек, который сломал кому-то три ребра в суде, и вообще ты его знаешь меньше часа!» Тело отвечало: «Зато рядом не болит». Тело сегодня было идиотом.

После осмотра врач выдала заключение: физически я стабильна, магических признаков нет, связь активная, дистанция до дальнейшей адаптации - не более двенадцати метров, резкий разрыв запрещён, ночное наблюдение желательно. Ночное. Наблюдение. Я зацепилась именно за это слово.

– Простите, какое наблюдение?

– Если вас оставят в административном блоке, датчики будут отслеживать состояние дистанционно.

– А если меня не оставят?

Врач посмотрела на Инессу Марковну. Та, в свою очередь, посмотрела на Виктора Сергеевича. Виктор Сергеевич посмотрел куда-то в сторону, будто там внезапно появилась прекрасная возможность умереть и не участвовать в разговоре.

– Этот вопрос решит комиссия, - сказала Инесса Марковна.

– А комиссия когда?

– Через час.

– А до этого?

– До этого вы будете находиться в комнате ожидания под наблюдением.

– С ним?

– Да.

– Почему не в разных комнатах через стенку?

– Двенадцать метров, - напомнила врач.

– Отлично. Посадите его в соседний кабинет.

Громов, стоявший у двери, сказал:

– Боишься остаться со мной в одной комнате?

– Да.

Он замолчал. Не ожидал. И я сама не ожидала, что отвечу честно. Слова вышли раньше, чем включилась защитная насмешка. В комнате снова стало тихо, но теперь иначе. Без комизма. Без перепалки. Громов смотрел на меня, и в его лице впервые не было ни тени улыбки.

– Правильно, - сказал он.

Вот это было совсем не то, что я ожидала.

– Что?

– Правильно, что боишься.

– Вы сейчас зачем это сказали?

– Чтобы ты не решила, что я безопасный, потому что не тронул тебя при охране.

– Я и не решила.

– Хорошо.

– Вы специально пытаетесь сделать всё хуже?

– Нет. Лучше.

– Каким образом?

– Честностью.

Я медленно выдохнула.

– Честность у вас какая-то с зубами.

– Другой нет.

И вот опять. Опять этот короткий ответ, после которого невозможно было просто отшутиться. Потому что за ним чувствовалась не поза, а жизнь, в которой действительно не осталось другой честности, кроме зубастой. Я не хотела понимать его. Не сейчас. Не в первый день. Не после печати, браслета, отца и семидневного приговора. Понимание - опасная вещь. Сначала ты просто замечаешь, что человек не только чудовище, потом начинаешь видеть причины, потом оправдания, потом уже сидишь ночью на кухне и думаешь, что у него, возможно, тоже болит. Нет уж. Спасибо. У меня и своих проблем достаточно.

Комната ожидания в административном блоке оказалась почти уютной, если забыть, что снаружи стояла охрана, а внутри со мной находился мужчина, которого нельзя было выпускать из поля зрения контура. Диван, стол, два кресла, чайник, шкаф с одноразовыми стаканчиками, окно с решёткой и вид на внутренний двор изолятора. Во дворе серые бетонные дорожки пересекали мокрую траву, вдоль забора стояли прожекторы, а за забором темнела полоска леса. Странно было видеть лес рядом с этим местом. Лес всегда казался мне чем-то свободным, живым, не поддающимся учёту. Здесь же он выглядел как декорация за пределами клетки.