Чтение онлайн

– Вы теперь будете меня лечить?

– Нет. Я буду следить, чтобы вы выполняли рекомендации врача. Это разные вещи.

– Почему?

– Лечить - это забота. Следить - контроль. Мне сегодня ближе контроль.

– Понятно.

– И не улыбайтесь.

– Я не улыбаюсь.

– Внутренне.

– Возможно.

Я села на край кровати. Барсик под покрывалом зашевелился, высунул морду, увидел Громова, издал короткое недовольное «мяк» и спрятался обратно. Вот кто умный. Увидел проблему - под одеяло. Почему люди так редко пользуются очевидными решениями?

Несколько секунд мы молчали. За дверью проходили люди. Где-то в доме тихо скрипнули половицы. Огонь из камина в гостиной давал слабый оранжевый отсвет в коридоре. Я чувствовала Громова через связь почти так же ясно, как видела его: сидит в трёх метрах, боль в плече приглушена, но есть; напряжение никуда не делось; усталость глубже, чем он показывает. Я не хотела это чувствовать. У меня не было на это согласия. Ни в одном акте, даже у Павла Игоревича, не было пункта: «гарант обязуется постепенно замечать, когда связанному объекту плохо, и злиться, если он врёт».

– Как это отключить?
– спросила я.

Он понял сразу.

– Никак.

– Совсем?

– Пока связь активна - нет.

– Вы чувствуете то же самое?

– Не то же. Больше.

Мне стало неприятно.

– Насколько больше?

Он отпил воды. Помолчал.

– Я чувствую, где ты. Если тебе больно - чувствую. Если боишься - чувствую. Если злишься - тоже.

– Тогда вам, наверное, сейчас весело.

– Нет.

– А что ещё?

– Запах. Пульс. Иногда настроение раньше, чем ты говоришь.

Я встала.

– Великолепно. Просто великолепно. То есть моя личная жизнь теперь транслируется в ваш внутренний радиоприёмник?

– Не всё.

– А что не всё? Мысли? Спасибо, щедрость небес!

– Лиза.

– Елизавета Андреевна.

– Елизавета Андреевна, - поправился он без спора, и это сбило мне злость на полшага.
– Я не выбирал это. И не лезу туда специально.

– Но всё равно чувствуете.

– Да.

– А я? Я тоже буду чувствовать больше?

– Возможно. Если связь усилится.

– А она усилится?

Он не ответил.

Я закрыла глаза.

– Ненавижу ваши паузы.

– Да.

– Это был не вопрос.

– Я знаю.

– Что значит «если усилится»?

Он посмотрел на окно, за которым окончательно темнело.

– Первые сутки связь обычно нестабильна. Дальше она либо слабеет, если контур ложный, либо закрепляется, если есть настоящая совместимость.

– Настоящая совместимость, - повторила я.
– Вот так спокойно. Как анализ крови.

– Для старых контуров это почти анализ крови.

– Роман.

– Что?

– Я не хочу быть вашей настоящей совместимостью.

Он перевёл взгляд на меня. И впервые за вечер в нём не было ни тени насмешки.

– Знаю.

– Не «знаете». Понимаете?

– Понимаю.

– Мне не нужен альфа. Мне не нужна стая. Мне не нужны древние правила, где моя кровь решает больше, чем я сама. Мне не нужен мужчина, который может чувствовать мой пульс и решать, что ему лучше знать, где мне безопасно. У меня была жизнь. Дурацкая, скучная, с кредиткой в минусе, с котом, с начальницей-гарпией, но моя. А теперь каждый человек вокруг говорит так, будто семь дней - это просто процедура. Но это не процедура. Это семь дней моей жизни, в которую все вломились без стука.

Он молчал. На этот раз правильно. Не перебивал, не спорил, не оправдывался. Просто слушал. И это, кажется, было самым опасным из всего, что он умел. Силу можно ненавидеть. Команды - отвергать. Насмешку - отбивать. А когда тебя слушают, злость вдруг начинает слышать сама себя.

– Я не буду требовать от тебя принять связь, - сказал он наконец.

– Благородно.

– И не буду пользоваться тем, что чувствую.

– Как я это проверю?

– Никак.

– Прекрасно.

– Только по тому, что я делаю.

Я посмотрела на него.

– А что вы делаете?

– Сижу в кресле, потому что ты сказала.

Это было так просто и так неожиданно, что я не сразу нашлась. Он не сказал «защищаю тебя», хотя делал это. Не сказал «не причиню вреда», потому что такие слова ничего не стоят. Он сказал про кресло. Про маленькую, конкретную вещь. Ты сказала - я сел. Я могла проверить это прямо сейчас. Он действительно сидел. В моей комнате. По моему правилу. Раненый альфа, который полчаса назад готов был поднимать старый контур через серебряную боль.

– Это манипуляция, - сказала я не слишком уверенно.

– Нет. Манипуляция была бы, если бы я сказал, что сижу ради тебя.

– А вы ради кого?

– Ради того, чтобы не упасть.

Я фыркнула.

– Честно.

– С зубами.

– У вас заразная манера.

– Осторожнее. Через семь дней начнёшь говорить коротко.

– Никогда. Я слишком люблю длинно возмущаться.

– Заметил.

Пауза стала мягче. Не безопасной, нет. Но уже не такой острой. Я села обратно на кровать, подтянула к себе сумку и начала вынимать вещи. Делать что-то руками было легче, чем смотреть на него. Футболки в шкаф. Джинсы туда же. Косметичку на стол. Документы в верхний ящик? Нет, плохая идея. Я теперь вообще не хотела убирать документы в ящики. Казалось, стоит отвернуться - и кто-нибудь с ключом моего отца придёт их искать. Я достала фотографию и синюю книгу, положила на стол рядом с лампой.

Громов смотрел на книгу.

– Её нужно проверить.

– Проверяйте.

– Не сейчас.

– Почему?

– Ты сказала ночью не обсуждать кровь, отцовские ключи и тяжёлое прошлое.

Я медленно повернулась.

– Вы издеваетесь?

– Соблюдаю правила.

– Вы будете использовать мои правила против меня?

– Уже.

– Невыносимый.

– Четвёртый раз.

– Я веду счёт.

– Я тоже.

Он поднялся. Слишком резко для человека с дырой в плече. Я сразу встала тоже.

– Куда?

– В свою комнату. Тебе нужно переодеться и отдохнуть.

– А если контур?

– Через стену меньше пяти метров. Будет нормально.

– А если не будет?

– Постучу.

– В свою стену?

– В твою дверь.

Я почему-то растерялась. Нелепо, конечно. Он всего лишь собирался выйти. Но за последние часы его присутствие стало чем-то вроде раздражающего фона, от которого я устала, но при мысли о тишине сразу стало неуютно. Наверное, это была связь. Конечно, связь. Очень удобно списывать все странности на древний контур. Почти как на плохую погоду.