Чтение онлайн

– На случай резкой реакции контура или угрозы.

– На случай угрозы я как раз предпочла бы дверь запереть. Желательно на три замка, шкаф, молитву и вашего самого хмурого сотрудника сверху.

– Замки не спасут от того, что было на лестнице, - спокойно сказал Громов из кресла у камина.

Он всё ещё сидел там, где его оставил медик. Почти законопослушно. Почти, потому что само его существование в кресле всё равно выглядело как временная уступка, а не подчинение. Повязка на плече пряталась под свежей тёмной футболкой, которую ему нашли в доме, но я знала, где рана. Слишком хорошо знала, потому что стоило мне отвлечься, как тело вспоминало отражённую вспышку боли от серебра и начинало злиться заново. На него - за то, что полез первым. На себя - за то, что переживала. На связь - за то, что делала его боль хоть немного моей.

– Зато замки спасут от людей, которые считают, что вломиться к женщине ночью - нормальная рабочая необходимость, - сказала я.

Громов посмотрел на меня. Огонь делал его глаза почти светлыми, а лицо - резче.

– Если я войду, это будет не необходимость.

Павел Игоревич закашлялся над планшетом. Орлов закрыл глаза. Медик, которого звали Савельев, даже не поднял головы от чемоданчика, только пробормотал:

– Давление у всех в комнате поднимется раньше, чем нападут враги.

Я уставилась на Громова.

– Вы сейчас что имели в виду?

– Что без причины не войду.

– Формулируйте нормально.

– Я формулирую коротко.

– Вы формулируете так, будто вас писала женщина, которой надо продать роман на е.

Он чуть нахмурился.

– Что?

– Неважно.

Инесса Марковна, стоявшая у стола с документами, подняла взгляд. Её, кажется, сегодня уже ничто не удивляло. Возможно, в её жизни были такие дни, после которых нынешний казался просто неприятным вторником.

– Елизавета, дверь должна оставаться не запертой изнутри. Это не обсуждается. Но Роман не имеет права входить без вашего разрешения, кроме прямой угрозы жизни или срыва контура. Это будет внесено в режим пребывания.

– Внесите ещё, что он не имеет права стоять над душой, комментировать моё дыхание, анализировать мой запах, командовать, когда мне садиться, вставать и пристёгиваться, а также произносить слово, которое начинается на «м» и заканчивается на «алышка».

Павел Игоревич уже печатал.

– Всё вносить?

Громов медленно повернул к нему голову.

– Нет.

– Да, - сказала я.

– Павел Игоревич, - произнесла Инесса Марковна голосом, от которого у нормальных людей должны были сами заполняться документы, - внесите запрет на несанкционированное вторжение в личное пространство гаранта без угрозы жизни. Остальное оставьте для устных договорённостей.

Павел Игоревич кивнул с видом человека, который только что избежал участия в первой в истории межвидовой судебной практике по слову «малышка».

– Устные договорённости, - повторила я.
– Прекрасно. Тогда я хочу договориться, что в моей комнате мои правила.

– Это не твоя комната, - сказал Громов.

– Сегодня всё, где я вынуждена спать, становится моим. Иначе психика не выдержит. Моя комната - мои правила.

– Какие?

Я подняла палец.

– Первое: никто не входит без стука.

– Если нападение?

– Если нападение, сначала спасаете, потом стучите.

– Логично.

– Не издевайтесь. Второе: я не обсуждаю ночью древние связи, кровь, отцовские ключи, парную совместимость и ваше тяжёлое прошлое. Ночью я сплю. Или лежу с открытыми глазами и делаю вид, что сплю, но это уже моё личное дело.

– Хорошее правило, - сказал Савельев.

– Спасибо. Третье: Барсик спит со мной.

Из-под стола раздалось недовольное «мррр», как будто Барсик хотел уточнить: не он спит со мной, а я получаю честь спать в его присутствии. После сканирования гостиной он наконец вылез, поел и теперь сидел под столом, не доверяя никому, кроме миски. Громова он игнорировал с демонстративной тщательностью. Громов, что бесило, относился к этому с уважением.

– Кот может реагировать на остаточные следы морока, - сказал Орлов.
– Это даже полезно.

– Вот видите. Барсик официально стал сотрудником безопасности. Прошу выдать ему жетон и премию паштетом.

– Внесу в дополнительные расходы, - пробормотал Павел Игоревич.

Я посмотрела на него.

– Я начинаю вас уважать.

– Спасибо. Кажется.

– Четвёртое: Роман Владимирович соблюдает рекомендации врача.

Громов откинулся в кресле.

– Ты включила это в свои правила?

– Да.

– Это моя комната?

– Нет, но моя нервная система. Она требует, чтобы вы не развалились за стенкой от героического упрямства.

– Я не разваливаюсь.

Савельев поднял глаза.

– Если продолжите спорить, начнёте.

– Видите, - сказала я.
– Врач на моей стороне.

– Врач на стороне здравого смысла, - уточнил Савельев.
– Сегодня это случайно совпало с вами.

Громов посмотрел на медика так, будто всерьёз прикидывал, можно ли его укусить в рамках медицинского протокола. Потом, к моему удивлению, коротко кивнул.

– Хорошо.

Я моргнула.

– Что хорошо?

– Буду соблюдать.

– Просто так?

– Ты попросила внести в правила.

– И вы согласились?

– Да.

Я подозрительно прищурилась.

– Где подвох?

– Нет подвоха.

– У таких, как вы, подвох встроенный.

– У таких, как я?

– У больших, мрачных, привыкших решать всё силой и смотреть на людей так, будто они временное неудобство.

Он чуть наклонил голову.

– А такие, как ты?

– Маленькие, шумные, с плохим характером и котом.

– Не маленькие, - сказал он неожиданно серьёзно.

Я сбилась.

– Что?

– Ты всё время споришь, когда я называю тебя маленькой.

– Потому что я не маленькая.

– Знаю.

– Тогда почему говорите?

– Потому что ты меньше меня.

– Это не считается.

– Уже понял.

Он сказал это без улыбки. Нормально. Почти мягко. И почему-то именно от этого стало неловко. Я вдруг поняла, что он действительно услышал. Не просто моё раздражение, не просто привычную перепалку, а сам смысл: мне не нравится, когда меня уменьшают. Не нравится быть «младшим специалистом», «случайностью», «гарантом», «девочкой с кровью», «приложением к объекту». Не нравится, когда огромный мужчина, даже защищая, делает меня чем-то мелким рядом с собой. И он, кажется, это понял. Вот так. Без долгого анализа. Без драматической сцены. Просто услышал и перестал давить в эту точку.