Чтение онлайн

Очень неудобное чудовище. Я уже это говорила? Надо повторять чаще, чтобы не забыть.

Савельев закончил проверять повязку, заставил Громова выпить какую-то тёмную настойку, от которой даже на расстоянии пахнуло горечью, и сообщил, что оставляет ещё одну дозу на ночь. Громов посмотрел на пузырёк как на личное оскорбление, но спорить не стал. Инесса Марковна тем временем утвердила ночной режим: два поста во дворе, один у входа, один внутри в дальнем коридоре; Орлов остаётся куратором до утра; Павел Игоревич спит в машине или не спит вообще, если документы победят его раньше сна; я и Громов размещаемся в комнатах через стену, двери приоткрыты, браслеты активны, любые изменения состояния фиксируются. Я слушала и пыталась не думать о том, что моя первая ночь вне нормальной жизни будет проходить под охраной, в доме оборотничьей стаи, с полузнакомым альфой за стенкой и котом, который, возможно, единственный из нас сохраняет адекватную ненависть ко всем происходящим процессам.

Когда Инесса Марковна собралась уезжать, я вдруг почувствовала странную тревогу. Она была не доброй феей, не заботливой тётушкой и вообще не человеком, рядом с которым хочется расслабиться. Но в этом дне она была одной из немногих фигур, которые не врали мне в лицо хотя бы слишком явно. Уходя, она забирала с собой кусок порядка. А я оставалась в доме, который недавно смеялся детскими голосами.

Она, кажется, поняла это без слов.

– Елизавета, - сказала Инесса Марковна, остановившись у двери гостиной.
– До утра вас не оставят без наблюдения. Контур дома частично восстановлен. Роман ослаблен, но функционален. Орлов надёжен. Ваш браслет настроен на прямой вызов.

– «Роман ослаблен, но функционален» звучит как описание старого принтера.

– Сегодня это комплимент.

– А если снова появятся эти… слепки?

– Контур теперь должен их отсечь.

– Должен?

– После сегодняшнего дня я осторожна с обещаниями.

– Спасибо за честность. Ненавижу её, но ценю.

Она чуть кивнула. Потом посмотрела на Громова.

– Никакой самодеятельности.

– У нас разное понимание самодеятельности, - сказал он.

– Поэтому я говорю по своему.

– Услышал.

– Не услышал. Запомни.

Он промолчал. Для него это, видимо, было высшей формой согласия.

Когда Инесса Марковна ушла, дом стал тише. Не пустым - нет, люди оставались, за дверями слышались шаги охраны, где-то щёлкали приборы, Орлов разговаривал по связи. Но всё равно стало заметно, что главный взрослый человек покинул территорию, и теперь мы, остальные идиоты, должны как-то пережить ночь.

Мне показали комнату. Она находилась слева от гостиной, за тяжёлой деревянной дверью, которую, как уже было постановлено, нельзя было запирать. Внутри было неожиданно прилично: широкая кровать с высоким изголовьем, старый шкаф, маленький письменный стол, кресло у окна, плотные тёмные шторы. Всё пахло пылью, сухим деревом и недавно принесённым чистым бельём. На стене висела небольшая картина: зимний лес, чёрные стволы, серое небо. Очень жизнерадостно. Прямо идеальная вещь для женщины, которая пытается не думать о смерти и старых тайнах. Я поставила сумку на кровать, переноску с Барсиком - у шкафа. Кот вышел, обнюхал комнату, посмотрел на кровать, на меня, на дверь, за которой в коридоре двигались чужие люди, и с видом оскорблённого собственника залез под покрывало.

– Ну вот, - сказала я.
– Один из нас освоился.

Громов остановился на пороге. Не вошёл. Просто стоял снаружи, опираясь плечом о косяк, и смотрел не на меня, а по комнате: окно, шкаф, углы, вентиляционная решётка, зазор под кроватью. Я узнавала этот взгляд. Он снова считал угрозы.

– Можете не проверять. Если под кроватью кто-то есть, Барсик уже заключил с ним договор.

– Под кроватью чисто.

– Вы даже не смотрели.

– Слышу.

– Конечно. Забыла, что рядом со мной теперь ходячий сканер опасностей, запахов и моего пульса.

– Пульс сейчас высокий.

Я резко повернулась.

– Мы же договаривались не комментировать.

– Ты сама сказала.

– Это была ловушка. Вы попались.

– Понял.

Он всё ещё не входил. И это почему-то было важно. После всех команд, рывков, спасений, спорных решений и «пять минут на сборы» он стоял за границей моей временной комнаты так, будто моя фраза «моя комната - мои правила» действительно имела значение. Даже если дверь нельзя было закрыть. Даже если контур связывал нас. Даже если он мог войти в два шага и никто, кроме Барсика, не успел бы выразить возражение.

– Вам что-то нужно?
– спросила я.

– Проверить окно.

– Вы же сказали, что охрана проверила.

– Я не проверил.

– А если я не разрешу?

– Не войду.

Я скрестила руки.

– Серьёзно?

– Да.

– Даже если окно опасное?

– Тогда скажу тебе выйти, и войду после.

– А если я откажусь?

– Будем спорить.

– А если в это время из окна полезет страшная штука?

– Убью страшную штуку с порога.

Я не выдержала и фыркнула.

– У вас на всё один ответ.

– Если работает.

– Ладно. Входите. Но только окно. И не смотрите на мои вещи.

– Они лежат на кровати.

– Тогда смотрите в потолок.

Он вошёл. Медленно, как человек, который специально показывает каждое движение, чтобы не напугать. Это раздражало и успокаивало одновременно. В моей комнате он казался ещё больше. Дом стаи вроде бы был рассчитан на таких, как он, но эта комната уже стала «моей» просто потому, что на кровати лежала моя сумка, из-под покрывала торчал хвост Барсика, а на стол я успела бросить резинку для волос. И вот теперь в этом маленьком островке моего присутствия стоял Громов - чужой, тёмный, с повязкой под футболкой и запахом дыма, крови, лекарства и холодного воздуха.

Он проверил окно быстро: раму, замок, решётку, подоконник, шторы. Потом задержался у стены рядом с окном, провёл пальцами по тёмной деревянной панели.

– Что?
– спросила я.

– Старый ход был здесь.

– Какой ход?

– Потайной. Его закрыли давно.

– Потайной ход в моей комнате?

– В доме стаи много старых ходов.

– И вы поселили меня в комнате с бывшим потайным ходом?

– Бывшим.

– Слово «бывший» сегодня вообще ничего не гарантирует. У нас уже бывший заключённый, бывший криминальный альфа, бывший рабочий день и, кажется, бывшая безопасность.

Громов постучал костяшками по панели. Звук был глухой.

– Закрыт камнем. Снаружи не открыть.

– А изнутри?

Он посмотрел на меня.

– Хочешь открыть?

– Я хочу спать в комнате, где стены не участвуют в сюжете.

– Тогда не трогай.

– Это ваш совет по всем старым контурам, тайным ходам и опасным мужчинам?

– С мужчинами сложнее.

– Не начинайте.

Он почти улыбнулся. Потом сразу помрачнел и приложил ладонь к плечу. Едва заметно. Но я увидела.

– Болит?

– Нет.

– Не врите.

– Да.

– Сильно?

– Терпимо.

– У вас «терпимо» значит «можно ещё подраться и поднять дом на рога».

– На рога нет. Я не олень.

– Очень смешно. Садитесь.

– Что?

– Садитесь. Вот кресло. Пока вы проверяли окно, у вас лицо стало цвета старой стены. Я не хочу, чтобы вы рухнули в моей комнате. У меня нет акта на падение альфы на ковёр.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом, видимо, решил, что спорить с женщиной, которая сегодня попала коробкой в кровяной обруч, бессмысленно, и сел в кресло у окна. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало. Я достала из сумки бутылку воды, протянула ему. Он взял.