Чтение онлайн

– Роман, - сказала я, когда он уже дошёл до двери.

Он остановился.

– Что?

Я хотела спросить про отца. Про детей. Про то, что будет утром. Про то, кто мог поставить ловушку в доме. Про то, правда ли его стая ждёт. Про то, есть ли у него кто-то, кому он должен сообщить, что вышел. Хотела спросить, что чувствует человек, впервые за три года оказавшийся не в камере, а в комнате через стену от чужой женщины, с которой его связала кровь. Но правила. Мои же правила. Ночью не обсуждать тяжёлое.

– Если Барсик ночью будет орать, - сказала я, - это не угроза. Это характер.

– Понял.

– Если он будет скрести дверь, тоже не угроза.

– Понял.

– Если он проникнет к вам в комнату, не делайте резких движений. Он может решить, что это вызов.

В глазах Громова мелькнуло что-то почти весёлое.

– Я постараюсь не провоцировать альфу Барсика.

– Правильно. Он был здесь первым.

– Запомню.

Он вышел и оставил дверь приоткрытой. Я смотрела в щель, где было видно часть коридора, тёплый свет из гостиной и тень, проходящую за стеной. Через несколько секунд браслет на руке мягко мигнул белым. Связь выдержала. Отлично. Даже древний контур считал, что мы можем спать через стенку. Осталось убедить в этом мою нервную систему.

Переодеваться с приоткрытой дверью оказалось отдельным унижением. Я задвинула её настолько, насколько позволял здравый смысл, оставив щель, и всё равно чувствовала себя участницей самого странного служебного режима в истории Бюро. Быстро натянула домашние штаны и свободную футболку, потом ещё кофту, потому что в доме было прохладно. Барсик вылез из-под покрывала, обошёл комнату, проверил миску с водой, которую я поставила у стены, и наконец запрыгнул на кровать. Сел посередине и посмотрел на меня с вопросом: «Ну? Что ты теперь намерена делать с нашей разрушенной жизнью?»

– Не знаю, - сказала я ему.
– Но если переживём, куплю тебе паштет.

Барсик моргнул. Кажется, предложение было принято к рассмотрению.

Я легла, но сон, разумеется, не пришёл. Тело устало так, что хотелось раствориться в матрасе, а голова продолжала работать, как сломанный принтер: гудела, мигала, зажёвывала одни и те же мысли. Отец. Ключ. Громов. Дети на лестнице. Моя квартира. Синяя книга. Семь дней. Слово «дом», сказанное им в изоляторе. «Ты пахнешь домом». Ненавижу. Нельзя говорить такое женщине в первый день знакомства, особенно если этот день включает тюрьму, кровь, юридическую привязку и нападение морока. Это нечестно. Слишком большой эмоциональный крючок для человека, который пытается держаться за сарказм как за последнюю доступную форму самозащиты.

За стеной было тихо.

Слишком тихо.

Я повернулась на бок, уставилась в стену. Где-то там, в соседней комнате, находился Громов. Возможно, сидел. Возможно, лежал. Возможно, стоял у окна и делал свой обычный вид «я контролирую всё, включая луну». Через связь я чувствовала его смутно: близко, тяжело, бодрствует. Не спит. Конечно, не спит. Человек вышел из трёхлетней камеры, получил серебро в плечо, нашёл фотографию моего отца, пережил нападение кровяного слепка и теперь должен был просто лечь спать? Даже я, менее драматичный участник процесса, не могла.

Браслет вдруг потеплел.

Я села.

Не больно. Не тревога. Просто тепло, как если бы связь тихонько постучала изнутри: «ты не одна». Я посмотрела на дверь. Щель тёмная, неподвижная. Барсик поднял голову, прислушался, потом снова опустил её на лапы. Значит, внешней угрозы нет. Или кот решил, что внешняя угроза его не касается, пока она не трогает миску.

Снова тепло.

Я встала, злясь на себя заранее. Накинула кофту, подошла к двери и выглянула в коридор. Пусто. В гостиной горел камин, отбрасывая неровный свет. Один охранник сидел в дальнем кресле у входа, но так тихо, что почти сливался с мебелью. Дверь в комнату Громова была приоткрыта. Изнутри не было света.

– Роман?
– тихо позвала я.

Ответа не было.

Я сделала шаг в коридор. Браслет остался белым. Второй шаг. Третий. Подошла к его двери и остановилась, внезапно вспомнив собственное правило.

Постучала.

– Войдите, Елизавета Андреевна, - раздался из темноты его голос.

Живой. Спокойный. Слишком бодрый для человека, которому велели спать.

Я приоткрыла дверь. Его комната была почти такой же, как моя, только строже: кровать, шкаф, стол, кресло. Шторы не задёрнуты, и в окно падал серый свет двора. Громов сидел не на кровати, а на полу у стены, спиной к углу, так, чтобы видеть дверь и окно одновременно. Нож лежал рядом. Конечно.

– Вы серьёзно?
– спросила я.

– Что?

– Вам выделили кровать.

– Вижу.

– А вы сидите на полу.

– Да.

– Почему?

– Так удобнее.

– Для чего? Для сна или для паранойи?

– Для реакции.

Я вошла, но осталась у двери.

– Савельев велел отдыхать.

– Я отдыхаю.

– На полу с ножом?

– Да.

– У вас очень грустное представление об отдыхе.

– Зато рабочее.

Я скрестила руки, но злость вышла слабой. Потому что он сидел не красиво и не загадочно. Он сидел так, как сидят люди, которые давно не верят кроватям, закрытым дверям и темноте за спиной. И вдруг вся моя раздражённость наткнулась на эту простую картину и потеряла зубы.

– После камеры сложно спать в кровати?
– спросила я.

Он молчал. Я уже решила, что переборщила, но он ответил:

– После камеры сложно спать.

– Вообще?

– Да.

– Потому что тишина?

– Потому что не тишина.

Я не сразу поняла. Потом вспомнила дом: шаги, охрана, огонь, ветер, трубы, скрип половиц, кот, моё дыхание через стену, его собственная боль. Для меня всё это было фоном. Для него, с его слухом, каждый звук был отдельной возможностью угрозы.

– И вы собираетесь так сидеть всю ночь?

– Да.

– А плечо?

– Терпимо.

– Это слово надо запретить отдельным пунктом.

Он посмотрел на меня снизу вверх. В темноте его лицо было почти незнакомым: меньше альфы с обложки, больше человека, у которого забрали привычный ужас и оставили непривычную свободу.

– Почему ты пришла?
– спросил он.

– Браслет нагрелся.

– Боль?

– Нет. Просто… - Я запнулась. Глупо было говорить «почувствовала, что вы не спите». Ещё глупее - «почему-то стало неуютно». Совсем уж катастрофически глупо - «захотелось проверить». Поэтому я выбрала нейтрально-идиотский вариант: - Проверяю соблюдение медицинских рекомендаций.

– В полночь?

– У гаранта ненормированный график.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом сказал:

– Я в порядке.

– Нет.

– Нет?

– Нет. Вы не в порядке. Просто вы, видимо, не знаете других состояний, поэтому называете это порядком.

Громов отвёл взгляд к окну. Я вдруг поняла, что сказала слишком точно. Случайно. Как иногда попадаешь пальцем в синяк, даже не зная, что он там.

– Извини, - сказала я тише.

– За что?

– За то, что лезу.